— Пошли, Стимсон.
Кто-то меня заметил. Я еще посмотрел в экран. Пусть уходят, подумал я. Пусть растворятся призраками во всеобщем хаосе.
Не хочу тебя оставлять. Ты только что прислала последние указания относительно своих материалов. Перед тем как убежать (прости мою слабость), я поднял трубку (телефоны еще работали) и позвонил в службу доставки узнать, когда конкретно будет посылка. Я знал, что должен приготовить для тебя ответ. Правду сказать, учитывая твою новую веру в меня, я чуток боялся тебя подвести. Но делать было нечего, я ушел.
Так или иначе, итог этого престранного послания таков. От ужаса у меня немного прояснилось в голове, и возникло несколько вопросов относительно посылки. На самом деле их уйма, и я ума не приложу, почему не задал их раньше. Поэтому дай знать, что с тобой все в порядке, что ты никуда не пропала, и мы сможем поговорить.
Стимсон, мне очень жаль, что тебя напугал сбой электросети. Тот кошмарный день не отпускает всех нас. Он нас преследует, движет нами. Не стесняйся в этом признаться. Лично я полагаю, что мы не отдаем ему должного, слишком мало прислушиваемся к умершим. Думаю, у нас развился иммунитет к их неимоверной власти. Со временем, надеюсь, я смогу наделить тебя смелостью смотреть в темноту, смогу нашептать тебе на ухо слова утешения и усмирить твои ночные страхи. Конечно, ты замечательно потрудился, и мы все обсудили. Как и я, ты полон предвкушения, но подожди еще несколько часов — ради меня — и тогда все уладится, и я отвечу на все твои вопросы. Но должна быть с тобой честна. По этому, как и по прошлым твоим посланиям, у меня возникло ощущение, что мы не совсем понимаем друг друга. Ты дал мне серьезные обещания, а я, как ты, наверное, помнишь, из тех женщин, кто ожидает их исполнения, особенно сейчас. Я отвечу на твои вопросы, но они не должны препятствовать тебе исполнить свой долг. Теперь между нами все ясно?
Э., пойми меня. Я один на один со своими вопросами. Все остальные считают, что ты умерла. Все остальные списали тебя, как Иэна. Для них жизнь продолжается. Волны над тобой сомкнулись. Почему я стал исключением? Чем заслужил подобную привилегию? Так ли уж тебе надо работать под столь глубоким прикрытием? Неужели сюжет стоит подобных жертв? Я задаюсь этими вопросами, ведь мне хватает твоей убежденности. Да, она меня заразила, и все-таки меня гложут сомнения. С тех пор как ты уехала, многое изменилось. Тут всегда была обстановка, как из фильма ужасов, лавкрафтовский праздник чудовищ, но сейчас с каждым днем становится хуже. Например, те монтажеры, о которых я тебе писал, так и не поправились, и никто, ни один врач не может поставить им диагноз. Слышала что-либо тревожнее? Особенно худо с Ремшнейдером: он приходит и пялится на меня по несколько минут кряду, и мне чудится, я слышу его голос у себя в голове, и, готов поклясться, Э., он знает, он только и ждет, когда я произнесу эти слова вслух. Глаза Ремшнейдера смотрят из провалившихся глазниц, ну, правда, он словно под Белла Лугоси косит, а потом вдруг ни с того ни с сего начинает бормотать про зверства, про Треблинку, Лубянку, остров Робен, Вундед-Ни, Бэд-Экс, Мекку, Медину, Масаду — нет, не целые фразы, а только какие-то обрывки и названия мест. Ну, почти как Джонни Кэш, помнишь песню, в которой он выпевает названия городов. «Я был в Рено, в Чикаго»… Как там она называется? Ах да, «Я везде побывал». А еще страшнее потому, что, невероятно, но, когда Ремшнейдер бормочет, я словно бы знаю, что он сейчас скажет, словно в голове у меня те же мысли, которые только и ждут, чтобы их выразили, но они еще недостаточно созрели, чтобы сорваться с моего собственного языка. Вчера, например, ни с того ни с сего мне в голову пришла фраза, нагромождение слогов, что-то вроде «О-рад-урс-сюр-гланды». Возможно, бессмыслица, но мне показалось иначе. Я поднял глаза и едва не подпрыгнул на месте. В тени у шкафа стоит Ремшнейдер, длинная борода всклокочена, глаза горят, губы растрескались, и с них срываются те же слоги: «О-рад-урс-сюр-гланды». Он как зомби. Когда он зашаркал прочь, я попытался запустить эти слова в гугле транслитом. Поисковая машина надо мной снисходительно поиздевалась, предложив сеть закусочных «Радостные гланды». Позднее я догадался: это Орадур-сюр-Глан, название французской деревни, которую во Вторую мировую немцы сожгли целиком в ходе карательных операций. Еще одно зверство.