Я наткнулся на Принца, потому что пошел к звукооператорам кое-что дозаписать, а там произошло нечто, крайне меня встревожившее. Один мой старый продюсер, Рэдни Пласкин попросил наговорить несколько строчек о микронезийских целителях. Не самая лучшая работа Пласкина, твердая четверка с минусом — на мой взгляд. Несколько дней назад мы записали большую часть сюжета, но нужно было сдобрить все толикой повествовательного кетчупа, придать хотя бы видимость журналистского расследования. За прошедшие годы Пласкин обмяк, округлился и полысел, превратился в обитателя широких проспектов супермаркетов с дорогих окраин, но было время, когда его еще только наняли, тогда его расследования становились искрой, разжигавшей слушания в конгрессе. Но, надо отдать ему должное, моя проблема заключалась не в сюжете.
В студии звукозаписи на меня накатила усталость, могучая волна летаргии. Я просто должен был помолчать. Сложив руки на груди, я закрыл глаза и подался вперед на подиуме. Пласкин и звукооператор следили за мной через стекло, и я чувствовал, что они злятся на такую задержку. Но им нужен был мой голос. Они могли только ждать. Через несколько минут, договорив оставшиеся фразы, я бросил взгляд за стекло, чтобы удостовериться, что у Пласкина есть все, что нужно — но он уставился на меня широко открытыми, покрасневшими глазами, словно я прочел околесицу. Выйдя из студии, я обнаружил причину его невразумительного удивления. У звукоинженеров возникли какие-то технические неполадки. Искажение положилось на все записи по этажу, включая мою, которую я только что наговорил, и хотя мне не хотелось вступать в дискуссию о малопонятных аспектах нашей работы, я допустил ошибку — не сбежал сразу. Я предложил наговорить текст снова, а звукооператор пожал плечами и, глянув на Пласкина, сказал, что это ни черта не поможет. Такая проблема у них уже сутки.
— От вашего трека не будет смысла, если запись не смогут почистить на пульте.
— Это еще что, черт побери? — вскинулся я, слегка раздраженный, что о технических неполадках мне сообщают лишь после того, как я наговорил текст.
Оператор снова пожал плечами и выдал ответ из тех, какие я презираю:
— За все двадцать лет в вещании я ничего подобного не видел и не слышал.
Пласкин закатил глаза. Он специально примчался из Вашингтона, чтобы слушать этот бред. Я попросил оператора проиграть мне запись, и его пальцы забегали по огромному пульту, и будь я проклят, если не услышал что-то, и от этого пришел в ярость. Я спросил, почему нельзя просто почистить дорожку, а он заартачился:
— Значит, вы тоже слышите? Значит, не я один.
— Конечно, слышу.
— Будто бы кто-то шепчет. — Пласкин моргнул.
— Спасибо. — Тут звукооператор сознался, что наверху о проблеме прекрасно известно: — Боб Роджерс сказал, это начало военных действий. Ну, можно ли в такое поверить? Он говорит, это саботаж со стороны сети, дескать, не обращай внимания и выкручивайся, как сумеешь. Администрация ждет, когда он прибежит за помощью, а он не побежит. Жаль, если программа умрет вместе с ним, а?
— Вы хотите сказать, что Боб ничего не хочет предпринимать? — спросил я.
— Он хочет, чтобы проблема так разрослась, что поставила бы сеть в неловкое положение.
— Тогда он правда не в себе, — отозвался я, — а у нас неприятности.
На это звукооператор ответил, что искажение слышно на каждом треке, записанном с сегодняшнего утра, и, сколько бы он ни пытался, он не в состоянии вычистить накладку из системы. Без ведома Роджерса приходили аудиоинженеры из вещательного центра, но и они в тупике.
Дело было не только в очевидной проблеме выхода в эфир материалов с грязным звуком, а в самом белом шуме. Я никак не мог выбросить его из головы. Словно где-то на пленке притаился голос и, когда ее прогоняли, выводил прилипчивую мелодию за гранью слышимой частоты. Но это не мог быть голос. Не могла быть запись. Пленки поступают к нам чистыми. И даже если бы прислали партию использованных, проблему нетрудно было бы разрешить, а партию вычистить. Но звукооператор уже это проделал: выбросил все пленки из первой исходной партии, заказал новые и столкнулся с той же напастью. Проблема была в системе. Что-то заразило нашу систему.