Шум с пленки и сейчас у меня в голове и был во мне в те минуты, когда я вышел из студии звукозаписи перед тем, как наткнулся на Принца. Что-то особенное было в этом столкновении. Выходя из студии, я намеревался повернуть налево, чтобы вернуться к себе в кабинет и чуток подремать, но тут в дальнем конце главного коридора мельком увидел, как из столовой выбегает рысцой, направляясь ко мне, Боб Роджерс — явно у него что-то было на уме. Только этого мне в тот момент не хватало. Поэтому я метнулся вправо, миновал уборные (обычное место засады для Роджерса), а оттуда — в Лапательный проулок. Я слишком быстро свернул за угол, потерял равновесие и буквально налетел на Принца. Тут, надо признать, у меня вырвался позорный всхлип удивления, но Принц и бровью не повел. Он казалось, едва меня заметил. Это первое, что меня встревожило.
Он стоял один у большого деревянного ящика, упершись взглядом в выведенные карандашом на стенке слова. Он словно спал, хотя глаза у него были открыты. Хлопнув его по плечу, я сказал:
— Прости приятель, мне нужно пройти.
Тут он заговорил:
— Они принадлежат тебе, — сам тон его был нехарактерным, тихим и зловещим.
Я понятия не имел, о чем он говорит. Принц на фут выше меня и любит надо мной нависать, если сумеет подобраться достаточно близко. Поэтому я не удивился, когда он притиснулся ближе ко мне, подчеркивая мой малый рост. Он пялился на меня сверху вниз, и меня охватило смятение. Глазные яблоки у него подернулись сеткой красных нитей. Господи, подумал я, либо у него было величайшее в его карьере интервью, либо он только что столкнулся с чем-то, что до смерти его напугало.
— Он тебе их послал, — продолжал Принц тем же совершенно несвойственным ему тоном.
— Кто?
Принц молчал. Тут я впервые обратил внимание на ящики, о которых он говорил, действительно посмотрел на них и не нашел ничего примечательного. В Лапательном проулке вечно сваливают всякий хлам. Коридорчик пользовался дурной славой, как заброшенная улочка в процветающем городе, и потому его использовали в качестве своего рода мусорного контейнера для предметов, еще не готовых для окончательного уничтожения. Тут оказывались лишь бесхозные вещи, и все до единого сотрудники яростно отпирались от какой бы то ни было за них ответственности.
— С тобой все в порядке, Эд?
— Гад сделал мне предложение, — ответил он.
Эти слова до сих звучат у меня в ушах. И с каждой минутой мне становится все тревожнее.
— Какое предложение? — спросил я, но не получил ответа.
Было бы неприкрытой ложью утверждать, что первым делом я подумал о его безопасности. Я дал себе минуту, чтобы посмаковать догадку. По всей видимости, его хваленое интервью провалилось. Справедливость взяла верх на нескольких фронтах. На мой взгляд, никогда нельзя похваляться сюжетом, а если похвальба — застарелая привычка, от которой невозможно избавиться, ее следует держать в узде. Хвалиться можно лишь после удачного прогона. Лишь во время просмотра видишь на мониторе, что у тебя получилось и чего оно стоит. У Принца иная метода. Он всякий раз считает своих цыплят, не дав им даже вылупиться. На сей раз несушка сдохла в зародыше — такое складывалось впечатление. На месте меня удержала надежда узнать подробности. Возможно, за углом притаился Боб Роджерс и нас подслушивает. Тронув Принца за рукав пиджака, я отступил на шаг и выглянул из-за угла на далекую столовую. Роджерса нигде не видно. Лишь у студии звукозаписи стоял, прислоняясь к стене, ожидавший прибытия нового эскадрона ремонтников звукооператор. В голове у меня перешептывались голоса с пленки.
— Что он тебе сказал, Эд?
Принц положил обе ладони на ящик.
— Откровение.
Это застало меня врасплох, ведь прозвучало слишком уж позитивно.
— Так, значит, все прошло хорошо?
— О да.
— Тогда из-за чего ты тут убиваешься?
— Из-за заветного желания, Тротта. Мое заветное желание, а я даже не подозревал.
Можно сказать (сколь бы обидно или пафосно это ни звучало), что все мы, сотрудники «Часа», обещаем исполнение заветных желаний: мы суем их под нос невинно осужденным преступникам в камере смертников, которые тоскуют по отсрочке исполнения приговора; мы предлагаем его мужьям, чьи жены погибли от рук собственных врачей; родителям, горюющим по детям, отобранным у них бандитами, которые до сих пор разгуливают на свободе. Одному-двум политикам, застывшим на стадии куколки, мы даже дали шанс на будущее величие. Сами по себе мы никто, но предлагаем мы все, и никогда, ни при каких обстоятельствах не бывает иначе. Темы и герои наших историй дарят нам лишь долю рынка. Они приносят нам рейтинги. Может, если повезет, кто-то в ответ на вопрос произносит фразу, остающуюся с нами до конца нашей жизни. В самом редком случае интервьюируемый станет другом. Но это чудеса и, на мой взгляд, первостатейнейший риск. Наше спасение — в простоте сделки. Мы предлагаем все, а взамен не получаем ничего. Принц все поставил с ног на голову.