— Отправляйся домой, — посоветовал я. — Тебе нехорошо.
— Напротив. Это ты смертельно болен.
Больше он ничего не сказал. Я ушел, оставив Принца одного, пусть с ним кто-нибудь другой нянчится.
Хорошие новости многое меняют. Так хорошо я давно уже себя не чувствовал. Наша Эвангелина нашлась. Она жива, хотя и нездорова, но нельзя же иметь все сразу. Если верить моему информатору в госдепартаменте, за ней ухаживают монахини. Он сказал, что монастырь (оказывается, это православный монастырь, и больницы при нем нет) расположен в глуши, в трехстах милях от Бухареста, если ехать по ухабистому двухполосному шоссе, и стоит в удивительной горной долине, естественном гнезде, в углублении на краю восточной гряды Карпатских гор, словно застывшем в ином времени. Согласитесь, странно, ведь в последний раз ее видели в двухстах километрах к юго-востоку, по другую сторону Карпат, возле городка на северных склонах Трансильванских Альп. Никто не знает, как она забралась так далеко, хотя сестры в монастыре клянутся и божатся, что, учитывая в каком состоянии она объявилась у их ворот, свой путь она проделала пешком.
Она молчит, но каждый день ест кукурузную кашу и пьет стакан-другой молдавского вина. Отец ждет под стенами монастыря, чтобы забрать ее домой. Он ночует на ферме по соседству. Впервые за много месяцев я настроен оптимистично — непривычное ощущение.
Страшный день святого Валентина. Я ходил навестить жениха Эвангелины в университетской клинике «Маунт Синай». Мне очень даже нравится его выпечка, в которой больше от французской, чем от центральноевропейской традиции, больше фруктов, меньше сливок и сахара, и хотя я приверженец последнего, ради качества всегда сделаю исключение. Он поправляется медленно, но как только пришел в сознание, его семья настояла на моем визите. Они хотели, чтобы я был в палате, когда ему сообщат новость об Эвангелине. Я, конечно, упирался. Со временем известие, что Эвангелина жива, обрадует мальчика, но пока, в его болезненном состоянии (неудавшийся самоубийца осознает истину своего отчаянного поступка), невозможно предугадать, как он отреагирует. Ужас и чувство вины могут дать непредсказуемые результаты.
Стоило мне войти в палату, как я понял, что радости мне визит не принесет. Во-первых, от мальчика осталась лишь тень его самого. Руки замотаны бинтами по плечи. Кожа стала голубовато-белой, а тени под глазами лишь подчеркивают жалостливое выражение. В последний раз, когда я его видел, он был красив, как кинозвезда. Но с тех пор съежился до острия смерти. Мне пришло в голову, что он и в самом деле умер, и к жизни его вернули неправедным путем. В палате пахло поражением и смертью. Члены семьи обступили койку: проверяли капельницу, поправляли подушки, а еще постоянно кусали ногти. Мальчика пока не перевели на твердую пишу. Почему-то эта сцена напомнила мне об Эдварде Принце.
Когда я вошел, родители пробудились от скорби, забормотали ненужные слова благодарности за потраченное время, и я постарался избавить их от неловкости. Еще никогда слава — побочный продукт моего призвания, не значила так мало. Я выразил свое восхищение его талантами и сожаление о случившемся.
— Ему уже сказали? — спросил я.
Они затрясли головами. Внешность у мальчика от матери. На груди у нее покачивалась, решительно поблескивая золотом, звезда Давида.
— Думаю, лучше подождать, — предложи я.
— Нет, — отозвалась красавица-мать.
— Но уверены ли мы, что он готов услышать?
Отец посмотрел на мать, а та высказалась за обоих:
— Мы боимся, что если не скажем, он тихо отойдет.
Она разразилась рыданиями.
Итак, выбора не было. Необходимо ему сказать. Эта мысль всколыхнула во мне нежеланные чувства. Родители раздавлены горем, значит, мне выпадает быть сильным. В их сыне есть что-то от недужного рыцаря, высеченного в камне на каком-нибудь из немецких соборов. Я почти видел меч у его руки и лягушек, выползающих из его чрева.