На Салли снизошло озарение — обычное для человека, загнанного в угол. И почему хороший сюжет ни за что не сделать, пока не переживешь с ним пару-тройку минут отвращения к самой себе? Зачем так себя мучить? У нее богатый муж в Уэстчестере. Она может все бросить и жить с детьми мирно и счастливо до конца своих дней. Сможет активнее участвовать в своих ролевых играх по мотивам Гражданской войны. Но от мысли о дезертирстве ей становилось противнее, чем от вида гуру здорового образа жизни.
Смятение продюсера передалось Джулии, и ее стало подташнивать. Перед ней раззявилась знакомая ловушка. В молодости Джулия мечтала о революции. То было время группового секса и огнестрельного оружия. Она была одной из основательниц «Уименз Филм Коллектив», а после укрывалась от закона. Она бегала от федералов. В отличие от мужа ее сыновья ни о чем подобном даже не подозревали, и Джулия по тем дням не тосковала. Трудно по ним тосковать. Но всякий раз, оказываясь запертой в помещении с очередным занятым самоистязанием продюсером, она скучала по животному ликованию тех времен. И когда тоска становилась невыносимой, как вот сейчас, например, она заставляла себя очнуться и взглянуть в лицо фактам: через неделю сюжет надо представить Бобу Роджерсу. Время валять дурака и подправлять тут и там вышло.
Салли, очевидно, тоже это поняла, потому что села позади Джулии на расшатанный диван и попросила еще раз прогнать материал, посмотреть, как вздохами отчаяния пойдут один за другим кадры: мужчина с бородой раввина и в светло-зеленом балахоне бродит по чахлому садику с пыльным салатом под Лордсбургом, Нью-Мехико, бок о бок с потеющим и несчастным Сэмом Дэмблсом. Салли покачала головой.
— Нам крышка.
Глаза продюсера закрылись, точно она уже сдалась на милость неизбежного, и в это мгновение Джулия услышала шум. Бормотанием и хлюпами в звуковой дорожке он присасывался к концу каждой фразы, но она решила, что после пятнадцати часов в затхлой монтажной ей уже просто мерещится. Выбросив его из головы, она сосредоточилась на насущной проблеме.
— Можно начистоту, Салли?
— О Господи.
— Истинная проблема у нас в следующем: как объяснить, почему мы должны слушать, как какой-то толстяк вещает про наше здоровье?
На мониторе застыл финальный кадр с гуру.
— Только посмотри на эти щеки, — сказала Салли.
Собрав в пачку разбросанные по дивану сценарные листы, она презрительно свалила их в мусорную корзину.
— Ты права. Пошли домой, завтра утром попробуем снова, — надев туфли, она зевнула. — Кстати, что там было на последнем треке?
Джулия выругалась про себя, что ей так не везет. Мысленно она уже вышла за порог здания и садилась в машину.
— Вроде ничего, — солгала она.
— Прокрути назад.
Джулия беззвучно застонала. Вот теперь продюсер зациклится. Хлюп можно стереть при микшировании, но Салли не захочет ждать так долго. Перед Джулией замаячила мрачная перспектива еще часа в монтажной. Подъехав со стулом к столу, она щелкнула мышкой и запустила дорожку по новой. Из динамиков загремели слова, написанные для корреспондента Салли Бенчборн:
— Но это вполне устраивает Питера Твомбли. Он говорит, что ни на что другое не согласится…
— Вот оно! — воскликнула Салли, и Джулия вздрогнула.
Джулия проиграла снова:
— Говорит, что ни на что другое не согласится…
— Дело во мне, или шум усиливается? — спросила Салли. — Можешь от него избавиться? Это одна из моих немногих удачных фраз.
— …не согласится.
Да вот он, едва различимый для человеческого уха, возмутительный клекот, будто далекий голос бормочет на неведомом языке. Никто в просмотровой ничего не заметит, но слово продюсера закон, поэтому Джулия взялась спустя рукава подправлять. Выскребла. Сняла запись и переписала ее в новый файл, затем снова наложила на тот же видеоряд и снова проиграла. Но шум остался. На слух Джулии искажение — если такое возможно — даже усилилось, стало отчетливее.
«Но это вполне устраивает Лубянку. Там говорят, что ни на что другое не согласятся».
— Какого черта? — вскинулась у нее за спиной Салли.
— Знаю, знаю, тоже это слышала.
— Лубянка?
Джулия кивнула. Она прогнала только звук, без видео.