Олег совершил непростительную ошибку. Он решил сначала отправить телеграмму. Подготовив в специальном блокноте текст донесения, Филимонов понёс его на согласование к руководству. Гаджиева и Стрельцова не было. Оба ещё с утра отправились в Джелалабад на прогулку. За старшего оставался майор Белоусов. Когда вошёл Олег, Белоусов с Петром Петровичем только-только снимали металлическую «кепочку» с запотевшей «Столичной». Отмечали день рождения дочери майора-пограничника. Донесение Фила тут же было отложено в сторону до лучших времён, которые в тот день так и не наступили.
Когда Герман вернулся в палатку после встречи с агентом «Морчак», Фил сидел в тёмном углу на чужой кровати. Опальному офицеру уже давно хотелось излить наболевшее кому-нибудь из своих друзей. Наличие одного из них в пустой палатке он посчитал добрым знаком. Старый друг держал в одной руке конец сложенной в гармошку карты, а во второй — солёный помидор.
— Изучаешь? — дежурно спросил своего друга Герман.
Олег поднял голову и приветливо кивнул, ласково разглядывая что-то за ухом приятеля.
— Уже освежился?
Лицо сидящего изобразило сложный комплекс переживаний, главными составляющими которого были немой вопрос и любовь к ближнему.
— Я говорю, выпил, что ли?
Олег вспыхнул радостью взаимопонимания и отчаянно кивнул.
— А говорить можешь? — теряя надежду на диалог, спросил Герман.
Фил попытался ответить, но, не совладав с координацией дыхания и речи, издал что-то похожее на «Фпр-ру!»
— В штабе, что ли, угостили?
Вновь глубокий кивок и выражение безмерного счастья.
Герману всё равно хотелось общения. Его просто распирало от желания высказаться.
— Ладно, чёрт с тобой. Сиди и слушай!
Друг кивнул, изобразив покорность. Его товарищ, ищущий сострадания, пустился в пересказ последних событий, приведших к охлаждению отношений с начальством. Олег, воспринимая только эмоции, изредка вскидывал брови, хмурился и семафорил головой, выражая согласие или отвергая отдельные соображения Германа. Говорившему это показалось забавным. Последний раз он так же доверительно общался с собакой соседа, перед тем как она от него сбежала. С Филом было сложнее. Изредка он пытался уклониться от общения, закатывая зрачки и валясь на спину, но его друг немедленно возвращал «уклониста» в сознание, повышая голос или тормоша за руку. Жертва дня рождения приходила в чувство, ласково улыбалась, поглаживая солёный помидор.
Ко времени завершения монолога за палаткой послышались шум, радостные возгласы и удары в колокол, которым обычно созывали на обед. «Что-то рано», — подумал докладчик, комкая своё выступление. Колокольный звон, производимый огромной снарядной гильзой, подвешенной на перекладине в столовой, не прекращался.
— Ну и что бы ты с этими козлами-начальниками сделал? — возвышая голос и комкая рассказ о своих бедах, обратился с вопросом Герман.
Олег немедленно изобразил на лице ярость, вытянул вперёд правую руку с зажатым в ней помидором, переключил мимику на режим «титанические усилия» и с треском раздавил солёный плод.
Герман, не успевший отскочить от разорвавшейся овощной гранаты, чертыхаясь, стряхивал с себя солёную юшку, а обессиленный слушатель рухнул на одеяло. «Где-то я уже это видел», — подумал прерванный докладчик, но в этот момент в брезентовый дом ввалилось больше десятка офицеров. Первыми вошли «люди в чёрном». Герман, уделанный помидорным рассолом, вскочил навстречу «пиратам», а в том, что это они, не было никаких сомнений.
— Здорово бывали! — грохнул с порога самый высокий из вошедших, с окладистой бородой и по-цыгански вьющимися волосами.
— Мамонт?! — вырвалось у обитателя палатки. — А ты, стало быть, Крест? — повернулся он к другому «пирату», тоже вихрастому, одетому, как и все, в чёрное кожаное пальто.
— Может, и меня знаешь, р-р-разбойник? — слегка грассируя, вышел ему навстречу рыжий веснушчатый детина с почти белыми выцветшими ресницами.
— Лях?
Последний «пират», не выказывая особых желаний пройти опознание, приблизился к своей кровати, на которой спал Филимонов, и, не обращая на него внимания, стал выгружать пожитки. «Должно быть, Евтушенко», — подумал Герман, который не успел запомнить всех на кабульском аэродроме. Юрка Селиванов и Володя Малышкин часто повторяли: «Вот приедут наши из отпуска, тогда и начнём работать!»
Палатка наполнилась шумом приветствий, дружеских шлепков и мужской разноголосицы. Герман переходил от одного «пирата» к другому, обнимался, называл своё имя, сыпал шутками и вообще вдруг почувствовал себя очень хорошо.