Тут со всех сторон сбежались люди, и то, что произошло, трудно было скрыть, так как разъяренный Кебед, ругавший Хасана на чем свет стоит, и не удовлетворенный быстрой местью, не соглашался выдать родственникам тело убитого. Началась стрельба. Семья дибира принесла керосин, чтобы поджечь дом Иман Мусы с четырех сторон. Посреди града пуль, на забаррикадированных воротах, стоял огромный Кебед. И тогда, как это было принято по обычаю, представители тухумов, непричастных к происшествию, быстро собрались и защитили осажденный дом от уничтожения. Когда нападавшие отступили, ворота открылись для нейтральных посланников, которые и забрали тело Хасана, чтобы избежать открытых волнений и взять под стражу ставшего более покорным Кебеда. Затем прибыл русский военный и отвез его в крепость Гуниб, откуда он вскоре сбежал в горы.
У старого Иман Мусы было еще много статных и гордых сыновей, а самый младший, Нажмудин, был тогда еще нежным, милым подростком. Внешне очень похожий на Зумруд, он был любимым учеником Хасана. Мальчик считал своего учителя образцом всех мужских и духовных добродетелей и поэтому страстно почитал его. Узнав о случившемся, Нажмудин горько плакал и проклинал неуемную гордыню своего брата. Когда я попытался утешить его, он произнес сквозь слезы, что на месте благородного Хасана он хотел бы видеть мертвым своего брата. Зловещие слова, которые казалось, кощунственно разрывают узы крови, веления которой более священны и неумолимы, чем любые другие. Ужас охватил меня, и я убедительно просил его не брать греха на душу. Забыв об обычаях и нравах, он очень просил разрешить ему присутствовать на похоронах дибира. Но это было невозможно.
После похорон, как и принято, мужчины враждующих тухумов сорок дней носили бороды и мрачно избегали друг друга. Беда нависла над аулом: несчастье и опасность подстерегали за каждым углом. Надо было держать ухо востро и быть начеку, так как у каждого под буркой могло оказаться наготове оружие. Как только темнело, никто не выходил из дома, в окнах не было света, не слышно было ни музыки, ни смеха. И на фоне этой тревожной тишины еще более явственно слышался вой волков и шакалов в оврагах и ущельях, а из темного леса доносились тревожные звуки ухающей совы.
Спустя сорок дней по обычаю назначался день официального примирения. И на этот раз мужчины враждующих сторон собрались — одни на крыше своего дома, другие на противоположной скале, и впервые после кровавого злодеяния показали друг другу свои лица, после чего они молча погрузились в молитву. В это время несколько уважаемых священнослужителей, среди них и знаменитый шейх Узун-Хаджи, ходили между ними и пытались примирить обе стороны. Они не переставали прилагать для этого усилия еще со дня похорон. Ведь они представляли шариат, духовное право, которое рекомендует прощение и снисходительность, в противоположность адату, рыцарскому праву, которое пришло к нам еще с языческих времен, верховной заповедью которого является соблюдение чести и переданных нам предками традиционных обычаев.
Вот и на сей раз адат победил над шариатом. Да шейхи серьезно и не рассчитывали на успех своего благочестивого дела. Примирение было отклонено обеими сторонами. Духовенство выполнило свой долг, но мужчины настояли на своем унаследованном от предков законе и единогласно изъявили свою волю, в результате чего кровная месть вступила в силу.
Убийца был сослан в местность, находившуюся на расстоянии нескольких гор и долин от его родного аула, и за прошедшие несколько лет тлеющий огонь вражды не разгорелся. Объяснялось это новыми, мирными временами, которые смягчили жестокий древний обычай. Теперь он проявлялся не с такой разрушительной и яростной силой. К тому же российское правительство очень позаботилось об ограничении кровной вражды. И все же, на протяжении всего этого времени, пока Зумруд, так бережно охраняемая сверкающая жемчужина, потускнела и жила в печали, вдали от мирских глаз, как угасшая звезда, ненависть между враждующими семьями не охладела, она лишь горела тихим, невидимым огнем, прикрытым золой.