С тех пор я больше не ходил в махи и не слушал звуки флейты Билан. Ее саму я видел довольно часто, потому что за водой она ходила к источнику, расположенному около нашего дома. Торопливо и застенчиво шла она к роднику, а вот обратно, возвращаясь с полным кувшином, ей трудно было идти быстро. Я же в это время сидел на камне у ворот и смотрел на нее. А она лишь смущенно прикрывала свои черные глаза густой бахромой ресниц. Клянусь Аллахом, она опускала взгляд и краснела, как будто она была женщиной, а я мужчиной.
Не удивительно, что я после этого случая некоторое время общался только с мальчиками, моими ровесниками. Правда, их игры состояли, в основном, из злых проделок, не доставляющих мне удовольствия. По этой причине меня стало тянуть к обществу настоящих взрослых мужчин. Я как можно чаще старался быть с Каиром и его товарищами. С ними мне было интереснее и приятнее, даже если мне приходилось молчать и подчиняться.
Между тем снова наступила осень, а затем долгая горная зима. Месяцами стоял ледяной холод. Очертания гор и долин были смягчены безбрежным снежным покровом, деревья стояли согнутые под его тяжестью, на полях и лугах были видны многочисленные следы диких зверей, с плоских кровель люди тщательно сбрасывали снежные массы, иначе они могли бы продавить крыши домов. Из печных труб поднимался тонкими струйками дым, пахнущий дровами, а чаще кизяком. И сегодня, по прошествии стольких лет, этот запах кажется мне невыразимо сладким и приятным {56}. Он остался моим самым первым чувственным воспоминанием о Родине.
В этом чистом тихом воздухе можно было услышать даже отдаленные звуки: выстрел, лай собак — все звучало громче и отчетливее, чем летом. Люди, одетые в огромные тулупы из овечьих шкур, выглядели в несколько раз крупнее, чем они были на самом деле. Время этих шуб длилось так долго, будто вовсе не хотело кончаться. А лето начинало казаться лишь безвозвратно утраченной мечтой. Свинцово-серое небо тяжело висело над окружающим миром. Когда, наконец, снег перестал падать, наступили дни, которых так давно ждали охотники.
Охотой у нас занимался почти каждый взрослый мужчина, но были среди них и особо знаменитые. Один из них, талантливый ювелир, был не менее искусен и в охотничьем деле. Второй, зажиточный чабан, был известен как меткий стрелок и владелец самого изящного оружия, которое было единственной роскошью в его доме. Мой двоюродный брат Абдул-Меджид — муж Айшат, а значит, и наш зять, был третьим среди них. Наш Каир тоже был известным охотником. То, что эти мужчины соглашались иногда брать меня с собой, наполняло мое сердце гордостью, хотя это были не самые крупные вылазки. Все, что связано с охотой, было уже само по себе замечательно!
Чего стоили одни приготовления! Проверяли и чистили оружие, а также капканы для волков, лис и шакалов, которые при малейшем прикосновении тут же захлопывались. Брали с собой и запасы еды: сушеную колбасу, хлеб, хинкал, бузу и вино. Пешком, а не как обычно, верхом, отправлялись мы на рассвете в путь. С палками, ледорубами и кирками. На нас были короткие меховые куртки и шерстяные варежки. Старые охотники пользовались ружьями, к которым они давно привыкли, а молодые самым[и] новым[и], современным[и], так как горец скорее ограничит себя и в без того скромных потребностях и откажется от любого удовольствия, чем от подобающего для него дорогого оружия. Мы начинали подниматься все выше и выше, нас сопровождали охотничьи собаки с гладкой шерстью и большими висячими ушами. Установив капканы и немного передохнув, мы стреляли в зайцев и лис. А когда, усталые и промерзшие, возвращались домой, мне разрешали посидеть с мужчинами у потрескивающего камина, набивать им серебряные трубки, в то время как они рассказывали бесконечные и замечательные истории, как это делают охотники на всем земном шаре. Я бывал счастлив, что присутствовал при этом, и слушал с волнением и любопытством об их приключениях, не пропуская ни одного слова. Глаза мои горели, а щеки пылали!