Алтай, бывший на фронте командиром эскадрона, рассказывал мне позже, что обычно происходило, если ему нужно было настойчиво внушить нашим землякам русский приказ о соблюдении абсолютной тишины в лагере. Когда он пытался раскрыть им глаза на кроющуюся за этим опасность, объясняя, что противник, привлеченный шумом, может напасть на русские позиции, они лукаво отвечали, что им всем совершенно безразлично, если даже всех русских перебьют, а о себе они как-нибудь сами побеспокоятся, когда настанет время. «А если ты боишься, Алтай, то отправляйся лучше домой. Трусливое сердце притягивает пулю! Нас же оставь петь и танцевать, потому что пока горец доволен и весел, его судьба покоится в руках Аллаха». Затем они понимающе смеялись, глядя на Алтая и его людей. И все оставалось по-прежнему. Ведь все они были родственниками, братьями по оружию, свободный народ, не подчиняющийся кнуту, как русские солдаты.
И многие, слишком многие из этих веселых, отважных сыновей гор нашли свою смерть на полях войны. Они сражались мужественно, умирали с надеждой и не знали своего врага. А в далеком, всеми забытом Дагестане, как единственную весточку от сыновей, ежемесячно получали все растущие списки погибших и пропавших без вести. И снова раздавался в горах и долинах великий плач женщин, жен, матерей, сестер, и наполнялись ручьи их слезами. Если бы эти несчастные женщины знали хотя бы, как зовут врага, то они могли бы посылать на него свои проклятия! Некоторые считали, что во всем виноваты японцы, с тех пор как речь уже о русских не шла, как прежде.
Эти и подобные мысли терзали мне душу, не давая покоя, когда я чудесным воскресным утром ехал на своей тройке по маленькому аварскому селу. Я возвращался из поездки в город, находился уже на пути в Чох и должен был подождать здесь свежих лошадей. Я сразу заметил, что все село было в трауре, потому что вокруг видны были только мрачные лица и черные одежды. Почтмейстер, у которого я пил чай, рассказал мне о трагедии, обрушившейся на них и наполнившей все село печалью и тоской.
«Вы перестанете удивляться огромному горю, господин, узнав о том, что наш аул получил недавно известие о гибели десяти своих сыновей. Они погибли в отважном мужском поединке и отправились в рай к своим отцам, там они отдохнут от своих ран. (Честь и хвала тем, кто не знает отдыха!) Когда жены этих воинов узнали о случившемся, они начали плакать и причитать, как и принято. Но потом, вспоминая своих любимых мужей и все больше осознавая, что они никогда больше не вернутся к ним, они обвязали себя одной веревкой и бросились все вместе в пропасть. Вот так они нашли общую смерть».
Старик закончил рассказ и погрузился в непроницаемое молчание. Затем мне подали лошадей, и все было готово к отъезду. Я сел в тройку, которая повезла меня через долину реки Койсу к нашему аулу. Дорога вела мимо крутых и обрывистых скал. Какую же из них выбрали для себя эти отчаявшиеся женщины? Я не знал этого, но все время видел их своим внутренним зрением летящими в бездну, подобно оборвавшейся жемчужной нити, рассыпающейся при падении. Может, им и не было уготовано место в раю, так как по ученью Мохаммеда женщины не обладают бессмертной душой, но земля открылась и приняла их обратно в свое вечное материнское чрево.
Как я уже знал из своего вещего сна, Мохама и Алтай были ранены еще в начале войны. Рана Мохамы казалась сначала неопасной. А вот Алтай был тяжело ранен в ногу и направлен на лечение в Кисловодск. После получения этой новости тетя Мури жила в постоянном страхе и тревоге, и вскоре приняла решение навестить вместе с Кусум своего сына. Меня она взяла в провожатые, и мы вчетвером отправились в путь: тетя Мури, ее невестка, служанка и я.
Три дня понадобилось нам, чтобы через перевалы и ущелья добраться на перекладных до Петровска. Дальше мы должны были ехать поездом, и я зарезервировал для нас отдельное купе. Кусум боялась подняться в поезд, так как никогда раньше не видела железную дорогу. А тетя Мури, которая еще в молодости пользовалась этим иностранным видом транспорта, вошла в поезд уверенно и с достоинством. Но когда локомотив набрал полную скорость и летел на поворотах как молния, ей тоже передался общий страх, и она потеряла свой важный и уверенный вид. К тому же всем трем женщинам стало плохо от непривычного движения, и на них невозможно было смотреть без жалости. Несмотря на все неудобства, они не хотели пропускать обязательный пятикратный намаз и были в замешательстве из-за того, что не знали, куда надо поворачиваться лицом, чтобы смотреть на Мекку. Когда они позвали меня на помощь, я стоял в проходе. Взглянув на маленький компас, висевший у меня на цепочке от часов, я показал им нужное направление, чтобы их испуганные лица могли уверенно повернуться на Восток.