Для меня были подготовлены все бумаги для отъезда в Константинополь. Надо было торопиться, но перед отъездом я должен был еще раз увидеть свою новую подругу. Война и опасность не должны были, по крайней мере в этот день, испортить моего свидания с ней. Когда я подошел к знакомому дому, ее уже здесь не было. Я расстроился, что не смог попрощаться, но именно это и спасло меня. Так как, побежав сразу после этого в порт, я увидел, что мой корабль уже ушел. А последнее судно, стоявшее на якоре, собиралось уже отплывать. Мне необходимо было успеть на него, независимо от того, куда оно направлялось, лишь бы уехать прочь! Это была последняя возможность, и час, проведенный с красивой девушкой, мог стоить мне жизни или свободы. Корабль принадлежал кубанским казакам и черкесам, боровшимся против большевиков, но он был переполнен и массой других беженцев, к которым принадлежал и я.
Не попрощавшись, не имея при себе даже самых необходимых вещей, один среди чужих, «как одинокое яйцо», как говорят у нас на родине, покинул я Батум. Капитан корабля попытался сначала причалиться в Трапезунде {80}, но турки не разрешили. И это стало началом наших мучительных морских блужданий. Еще в четырех или пяти портах с нами произошло то же самое, никто не хотел нас принимать. И тогда уныние и тоска стали овладевать тесно скученными на судне людьми, которые были сначала так счастливы, что просто остались в живых. Мужчины, женщины и плачущие дети лежали вплотную друг к другу на палубе, так как здесь не было кают. Это было простое грузовое судно с медикаментами и одеждой на борту, предназначавшимися для национального правительства.
От пронизывающего ночного холода меня защищала только моя бурка, и я с сожалением думал о своем пропавшем багаже. Между тем запасы еды все уменьшались, и не было никаких напитков, кроме выделяемого каждому рациона пресной воды. Не было даже вина, чтобы как-то скрасить эту убогую жизнь. К тому же через несколько дней меня начали мучить насекомые, так как здесь не было возможности ни помыться, ни переодеться. Постепенно многие пассажиры заболели; как на проклятом корабле призраков, мы уже несколько недель слонялись по Черному морю, бесцельно и беспомощно, не находя пристанища. Чаще всего море было зеркально-гладким, и в такие дни за нами следовали дельфины, и я стрелял в них из карабина. Это было единственным развлечением в нашей невеселой жизни.
И вот, наконец, мы прибыли в Самсун, навстречу нам плыло много судов, которые везли хлеб и продовольствие, а тем самым и избавление от нужды и голода. Но и здесь нас не хотели принять. О Аллах, неужели это адское плавание будет длиться вечно? Ведь Самсун был нашей единственной надеждой, так как Константинополь, как нам уже сообщили, тоже не собирался дать нам приют. Вот тут-то казаки впервые по-настоящему, по-казацки, разгневались. Они были уже сыты по горло этой собачьей жизнью и пришли к тому, чтобы разрешить эту проблему с помощью нескольких парламентеров, которыми назначили своих атаманов Буича и Тимошенко, а также черкесских князей Султана Шахим-Гирея {81}, Султана Келич-Гирея {82} и меня.
На спасательной шлюпке с северокавказским и украинским флагами мы приплыли в гавань, а затем направились к коменданту. От имени обоих народов к нему обратился Тимошенко и привел в качестве примера казака Тараса Бульбу, который однажды, будучи в ссоре с русскими, искал убежища у турок и воспользовался их радушным гостеприимством {83}. А наш корабль со всем имеющимся на нем грузом Тимошенко предложил турецкому правительству принять в качестве подарка. Комендант воспринял эту речь очень благосклонно, угостил нас завтраком, но объяснил, что нашу проблему может решить лишь национальный комитет, и посоветовал сразу обратиться к Кемал-паше {84}.