Между тем нам, парламентерам, разрешили остаться в Самсуне, а это уже само по себе было хорошо. Я приобрел нижнее белье, верхнюю одежду, а потом мы все вместе пошли в баню. Вероятно, у нас был такой дикий, запущенный вид, что владелец бани, грек, посмотрел на нас сначала с недоверием, но тут же смягчился при виде золотой монеты и впустил нас. Восточная купальня с горячим бассейном под куполом и маленькими кабинами вокруг показалась нам раем, в котором мы очутились после долгих мучений. Я быстро разделся, но тут — о ужас! — я обнаружил, что по всей моей рубашке ползали вши. Их было так много, что даже вшитые в нее золотые монеты, казалось, шевелились из стороны в сторону. Сначала я ее с ужасом отшвырнул от себя, но затем быстро схватил и, не обращая внимания на бегающих насекомых, распорол по швам, потому что мне нужно было золото, бывшее моим единственным состоянием.
Сразу после купания я испытал невыразимое наслаждение, а после массажиста, высокого худого перса, который долго мял и катал меня, почувствовал себя полностью преображенным и заново рожденным. Затем он заботливо укутал меня в теплые простыни и привел в маленькую уютную комнату, в которой стоял маленький диван, а на полу лежали ковры. После того как я, чистый и утомленный, полежал тут немного, он принес мне, очень услужливо, прямо как джинн из бутылки, плов, люля-кебаб, вино, сладости и чудесный кофе. Это была, на самом деле, самая вкусная и божественная еда, какую я когда-либо ел. Лишь испытав лишения, можно научиться наслаждаться. Наконец, мы все, красиво одетые, сытые, чистые, гладко выбритые, вышли из бани. А за это время, то есть пока мы тщательно отмывались, многим, находившимся на борту нашего корабля, до особых распоряжений было предоставлено убежище в стране.
Через три дня нас ожидало последнее большое разочарование, а именно, приказ о том, что все снова должны вернуться на борт, так как между Турцией и большевиками был заключен договор, а это означало, что в данное время нельзя было портить отношения с Советской Россией. Велико же было горе беженцев! Только нам, жителям Северного Кавказа, было дано особое разрешение снова вернуться в Самсун, а всех остальных отправили в Инеболу и там интернировали.
Для меня и моих земляков все опасности были уже позади. После долгих изнурительных месяцев я жил теперь в покое и безопасности и ждал в мирном городке приезда Мохамы, который затем действительно приехал. Однако ему, бедняге, не удалось, как мне, избежать всех ужасов революции и преследований. Он был неоднократно ранен, и на лице его лежала печать преждевременной смерти.
В 1921 году, в месяц поста Рамазан, судьба свела нас с ним в последний раз. Маленький анатолийский город {85} был полон кавказских эмигрантов и бывших офицеров, которые из хаоса русской революции бежали под защиту Турции. Эта страна, которая намеревалась при Кемал-паше пережить новый подъем, особенно охотно оказывала свое гостеприимство мусульманам. Живя в мире и согласии между собой, мы, представители различных кавказских племен, старались проявить себя достойными гостями и стать в глазах турок олицетворением коренных обычаев нашей родины. В соответствии с унаследованным от отцов порядком, мы, молодые, обслуживали и чтили старших, отчаявшихся от тоски по родине и потерявших всякую надежду увидеть ее вновь. А нам помогали молодость и легкомыслие радостно и беззаботно наслаждаться настоящим.
Мы заказали себе красивые новые одежды — последние национальные костюмы, которые сопровождали нас позднее, как реликвии, в дальние страны — а во время ночных прогулок радовались яркой восточной жизни, которая нас окружала. Во время праздника Рамазан ночами все вокруг было наполнено веселыми хлопотами, на ярко освещенных улицах пировали и музицировали, торговались и шумели, пока ежеутренне, еще до восхода солнца, с минарета не объявляли о начале поста, и городок не погружался в благочестивую торжественную тишину. Это противоречие полного дневного воздержания и ночной обильной еды приводило меня в удивительное состояние, и я с огромным любопытством бродил по живописным слабо освещенным улочкам, ощущая сказочность давно ушедших времен, так как здесь, на невольничьем рынке Самсуна, похищенных черкешенок продавали богатым туркам, чтобы они потом украшали дворцы султанов и халифов.
В отличие от меня, Мохама был всегда печален и грустен. У него болели раны, и он трудно переносил разлуку с женой. Когда я, охотно исполняя свой долг, заботливо ухаживал за ним, до моего сознания, затуманенного мечтами, доходило, конечно, наше тяжелое положение. Но мы не были одиноки и покинуты, как раз наоборот: общения было достаточно, так как в месяц уразы {86} каждый рад принять у себя единоверца. Нас часто приглашали в гости, а благодаря своему умению рисовать, я приобрел новых друзей и знакомых.