Горны возвращаются, словно композитор не хочет расставаться с воспоминаниями юности. И, лишь испив еще раз живой воды из этого источника, он переходит на высшую ступень откровения.
В мощном хоре оркестра неожиданно появляется знакомая нам мелодия из первой части симфонии — та самая, широкая, светлая и радостная… Будто радуга мостом перекинулась над землей. Торжественно и ликующе звучит музыка. Что это?.. Это восходит солнце, творя вокруг жизнь.
Представим себе, что, закончив Седьмую симфонию, Прокофьев перелистал свой альбом и нашел запись о том, как когда-то в юности собирался вместе с Маяковским уйти от тех, «которые влюбленностью мокли», «солнце моноклем» вставив «в широко растопыренный глаз». Наверное, теперь композитор улыбнулся бы и, отвечая на вопрос «Что вы думаете о солнце?», написал в альбоме за себя и за отсутствующего собрата по искусству:
Таким был Прокофьев до последнего дня жизни.
И неожиданно понятным становится теперь смысл той звонкой капели, которая появляется в оркестре следом за картиной восхода солнца. Это глубокое умиротворение, счастье человека, отдавшего людям все тепло души. Это благодарность природе, наделившей его радостью жить, любить, создавать новое.
На фоне этой капели набегают в музыке шумные валы прибоя, словно на берег океана, имя которому — Вечность…
Бессмертный полонез
Всегда хочется, чтобы твое любимое музыкальное произведение знали и любили все. Обычно это желание невыполнимо. Но бывают счастливые исключения. Знаменитый полонез польского композитора Огинского «Прощание с родиной» действительно знают все. Он звучит по радио, в концертах, с пластинок.
О необычайной популярности его как-то не задумываешься, а ведь полонез Огинского популярен все 170 с лишним лет, с момента своего рождения до наших дней. Случайность ли это? Конечно, нет. Время отсеивает случайности. Тогда в чем же дело?
Есть такой всесильный закон в природе: закон сохранения и превращения энергии. А что, если позволить себе такую вольность — попробовать представить, как он действовал бы в сфере искусства? Тогда, очевидно, можно сказать, что долговечность художественного произведения зависит от заряда душевной энергии, вложенной в него автором. И неважно, большое это произведение или нет. Как вспышка маленького лазера способна послать световой сигнал в космос, на расстояние в сотни тысяч километров, так «творческая вспышка» художника, пусть непродолжительная, но очень интенсивная, способна целые века питать людей энергией чувств. Подчиняясь этому, если можно так выразиться, закону сохранения и превращения чувств, и живет среди других бессмертных творений полонез Огинского.
«Превращение чувств»? Да, если хотите, и оно лежит в основе восприятия любого произведения искусства. Порой мы не знаем, какие чувства владели автором, когда он сочинял ту или иную вещь. Мы находимся во власти ощущений, возможно, очень далеких от авторских, но тем не менее волнуемся и переживаем прекрасные мгновения.
И вот они — эти чудесные превращения полонеза Огинского в нашей душе. Они удивительны и бесконечно разнообразны.
В тот день, когда я впервые услышал этот полонез, я опоздал в школу. Минуты, которые были нужны, чтобы успеть до звонка в класс, я простоял у радиоприемника, не в силах уйти. Из него лились необыкновенные, берущие за сердце звуки. Словно кто-то, задохнувшись от волнения, говорил тебе очень сокровенное и важное…
Вечером я прибежал со своим открытием к учителю музыки, пожилому человеку, много видевшему на своем веку. Когда я спросил его, знает ли он этот полонез, он улыбнулся, молча сел за стол и написал ноты. А потом рассказал, как сам еще мальчишкой тоже с изумлением слушал впервые эту музыку в глухой деревне на Волыни. Между прочим, это происходило еще в конце прошлого века. Полонезу Огинского было в те времена уже сто лет. И тогда тоже его знали все, от мала до велика.
А я сейчас вспомнил одну из недавних встреч с полонезом. Она была необычной и… знаменательной. На сцене Центрального театра Советской Армии шел концерт армейской художественной самодеятельности. Ведущий объявил, что хор воинов-ракетчиков исполнит полонез Огинского. Я не удивился тому, что полонез будут петь, хотя слышал об этом впервые. Здесь есть какая-то закономерность. Может, вы заметили, что многие певучие и лиричные инструментальные мелодии рано или поздно как бы обретают второй голос — человеческий? Поэты пишут слова, навеянные этой музыкой. Вот вам еще одна форма превращения чувств.