Стало хуже, когда Семен присоединил наконечник к отсосу, и с хлюпаньем стал отсасывать плод из матки. Лена чуть отвернулась, словно не желала слышать эти звуки, от которых невозможно спрятаться. Глаза у девушки расширились, когда она увидела, как Семен пинцетом убирает части плода, застрявшие в отверстии наконечника. Она явно напрягала силу воли, чтобы удержать свое сознание в равновесии. И ей это удалось, но только до того момента, когда Семен взял кюретку1 в руки.
Это был необходимый этап – выскабливание полости матки, и Семен всегда старательно его выполнял. И всегда, когда слышал (и чувствовал рукой) хрустящий звук из матки (звук пустых стенок матки), удовлетворенно кивал головой анестезиологу – всё, я закончил, закругляемся.
Семен отвлекся и не увидел тот момент, когда девушка поплыла. Она по-прежнему держалась за зеркало, но глаза закатились, ноги стали подгибаться, и, когда она оказалась на полу рядом с гинекологическим креслом, он уже ничего не мог сделать. Колпак с головы Лены свалился, и белокурые волосы рассыпались по полу. Халатик задрался, открывая взору докторов тоненькие белые бедра и розовые трусики.
- Катя, твоя девочка упала, - крикнул Семен Михайлович, но анестезиолог уже спешил на помощь.
- Ой, какие у девочки Лены трусики, - хохотнул Дима, отдергивая халат на девушке и поднимая её с пола.
– Катя, помоги Дмитрию Сергеевичу, - сказал Семен медсестре, заканчивая операцию в одиночестве. Встал со стула, сдергивая окровавленные перчатки с рук, и отошел к окну.
- Может, не будем экспериментировать, сама встанешь на следующий субстрат, - сказал он Кате, которая протирала виски приходящей в сознание девушки нашатырным спиртом.
Она кивнула, и Семен Михайлович Угарин удовлетворенно стал смотреть в окно.
Оставшиеся четыре субстрата абортировали быстро, чему он был только рад. Работа на этом конвейере уже настолько достала, что он с нетерпением ждал окончания каждого рабочего дня, и, главное, окончания этого месяца, когда в абортарии его сменит другой доктор.
Наверное, судьба у меня такая. Мысленно озвучив объяснение своей жизни, Семен посмотрел на окна своей квартиры. Темные безжизненные прямоугольники на четвертом этаже. Еще совсем недавно его встречали, выглядывая в окно. Всего лишь полгода назад.
Он поднялся по лестнице, открыл дверь и вошел в прихожую. Снял обувь и понес кулек с продуктами на кухню. Первым делом поставил кастрюлю с водой на газ, затем нажал на кнопку электрического чайника. Открыл холодильник. Загрузил его – масло, сыр, сметана на среднюю полку, мясные полуфабрикаты и бутылку водки (они с отцом любили, чтобы водочка была холодная) – в морозильник.
Сварил пельмени, разложил вилки, поставил рюмки, и, выставив успевшую охладиться бутылку водки на стол, Семен крикнул:
- Отец, ужин готов, - и, прислушавшись к тишине в комнате, добавил, - иди сюда, я уже разливаю.
Свернув крышку с бутылки, он щедро плеснул жидкость по рюмкам.
И залпом выпил.
- Опять без меня пьешь, - услышал он голос за спиной, и, повернувшись к отцу, пожал плечами.
- Я тебя звал, а ты идешь, как обычно, очень долго.
Отцу семьдесят пять лет, он с трудом передвигался по комнате, плохо видел, но еще вполне ничего – бодрый жизнерадостный старикан.
Семен снова налил себе, и они выпили вместе, что уже стало для них неким привычным ритуалом. Затем сели за стол.
- Что-то ты сегодня грустный, - сказал отец.
Семен прожевал пельмень, снова разлил, и только после этого задумчиво сказал:
- Ыша жалко.
- Дочитал «Темную Башню» Стивена Кинга, - понимающе кивнул отец и, помолчав, продолжил, - а людей тебе не жалко. Джейка, например?
- Джейк умер, зная, что есть и другие миры. Это значительно легче, принять смерть в одном мире, зная, что откроешь глаза в другом.
- Тут ты не прав, - покачал головой отец, - умирать всегда и везде трудно, даже если считаешь себя праведником, и уверен, что попадешь в рай. Любой шаг в неизвестность страшен своей непредсказуемостью. Совсем не обязательно, что шагнешь во врата рая.