Он снова с надеждой глянул в их сторону.
"Алло, тридцатый, двое..., распитие, ведем оформлять".
Рация шипела, издавала посторонние звуки, голоса, не относящиеся к этой параллельной реальности, уместившейся на пяти квадратных метрах пересечения роковых случайностей, одновременно погружая происходящее в чужеродную пучину подступающей обреченности. То, что для одних выглядело обычными буднями, другие воспринимали иначе.
"На Спортивной компания пьяных... Вызываете машину медвытрезвителя... Пост три, выдвигаетесь в сторону улицы Тополиной...."
Потом рация замолчала.
- Пройдемте, граждане, - примирительно сказал один из милицейских.
В опорном пункте, было тепло, безлюдно и мрачно. Свет, от единственной лампочки под потолком, лишь слегка освещал комнату, больше похожую на предбанник, как подготовка к чему-то главному, куда вела еще одна дверь. Ужасного вида стол, весь потертый, будто из сельского клуба, в царапинах, на котором отсутствовало что-либо. Совершенно голый, без единой обремененности тем, для чего он, по сути предназначен и который наверняка числился в инвентарных описях дотошной канцелярии силового ведомства, как письменный. Он был явно чужой в этом мире приказов, уставов, в атмосфере неблагополучия, тревог, задержаний, погонь, стрельбы, взмахов вороненой дубинки. Несколько таких же антикварных стульев, по бокам деревянные кресла с откидными сиденьями, как в старых кинотеатрах. В креслах разместились задержанные. На совершенно пустом столе в самом центре красовалось вещественное доказательство - зеленоватая бутылка с бодренькой наклейкой, говорившей что-то про золото осени, которая, настоящая, непохожая на картинку, осталась за порогом, к разочарованию одних и явному удовлетворению других. И этот полумрак, и тишина, отсутствие других фигурантов напоминали о том, как порой бывает несправедлива судьба.
Сержанты неторопливо сбросили шапки, расстегнули тяжелые бушлаты и стали рыскать в шуфлядках. Стол издавал запах, древности, старого клея, так пахнут вещи когда-то имевшее соседство с сыростью. Ящики шумели и не хотели возвращаться обратно. "Протоколы где? Ты видел?... Во второй? Я говорю, во второй. Ах, да, есть. А ручка? Нет, эта не пишет. Давай другую". Все их действия сопровождались словами и становилось понятно, что постоянных хозяев у этого предбанника нет, что в этой мрачной комнате постоянное превращается во временное, неясное, неопределенное или упрощается до незамысловатого интерьера. И если ты до этого куда-то шел, что-то хотел, смотрел на часы, мог закурить или просто застыть и посмотреть вокруг на красоту, то сейчас это было не нужно. Другое управляло твоим временем, желаниями и расписанием будущего.
В комнате было на удивление тепло, даже уютно после пронизывающего ветра улицы. Этим, в форме, бродить по осенней сырости явно не доставляло удовольствия да и уже как бы не надо. Это с очевидностью прослеживалось по той обстоятельности, с которой они приступали к другой, оборотной, стороне милицейских будней. Спешить не куда - солдат спит, служба идет. Наконец были найдены бланки, пишущая ручка и тот, что приготовился заполнять кивнул на более молодого:
- Фамилия?... Имя?..., Отчество?..., Год рождения?... Где проживаете? Членораздельно.
Членораздельно - странное слово. В этой полутемной комнате, пропахшей казенным этикетом оно, как угрожающий подтекст, некая кривизна восприятий, но, в тоже время, очень естественное, если касаться обычных смысловых конструкций, а не протоколов осмотра места преступления. Страж порядка, временно превратившийся в канцелярского работника, не спеша записывал односложные ответы, старательно выводя каждое слово. Рука не слушалась. То ли после холода, то ли от того, что писать было непривычно, что это процедура вынужденная, неприятная, но обязательная, так пишут врачи, заполняя амбулаторную карту непонятными иероглифами.
Снова заработала рация, и другой милиционер стал диктовать записанные данные для проверки по имеющимся базам.
Пока все шло без осложнений, достаточно буднично. Одни делали вид, что выполняют ответственную работу, другие грустили, жалея о потерянном времени.
- У вас тоже не весело, - подал голос более молодой из задержанных, - Мебелишка жуткая, свет, как в погребе.
Пишущий стрельнул взглядом на резвого, еще не понимая, как поступить - приструнить или отпустить ситуацию. Но текст рапорта явно давался с трудом и он промолчал. Для молодого теплое помещение, гнетущая тишина, выпитое до этого давало себя знать, настраивая на философские размышления.