Когда-то мне тоже пришлось побывать в бронежилете. Это было в тот же день, когда я познакомился с Адатигавой. Бронежилет тогда пришлось снять.
Нам обоим он только помешал бы.
- Кстати, - словно прочитав мои мысли, поинтересовалась Фудзисаки. - Так что тебе вчера сказала Адатигава?
- Сказала, что она не убивала Вишневецкую. - ответил я. - И что свои контрабандные дела они крутят в Минбане, как и раньше. Но она точно знала о Вишневецкой.
- Но не подтвердила? - прищурилась Фудзисаки.
- Ну конечно. - фыркнул я. - Ты ещё скажи, явку с повинной написала.
Жюстина мрачно хмыкнула. Я обернулся и посмотрел вверх.
Два дома с этой стороны Площади Гегемонии -- десятиэтажные, по возрасту никак не моложе Дворца напротив. На одной из мощных колонн, подпиравших фасад, красовалась табличка -- "Памятник архитектуры; охраняется законом". В табели о рангах исторической застройки Титана-Орбитального этот -- наивысший: памятники архитектуры неприкосновенны даже для ЗакСа.
И это был жилой дом. Мне даже стало интересно, сколько в таком стоит квартира.
Лефевр, благослови её боги, вручила мне доступ ко всем камерам на площади. Проблема была в том, что только на этой стороне площади их было двадцать две. Я прошагал вдоль фасада дома. Взгляд статуи Клериссо напротив упирался прямо в меня. За ней высилась барочная громада Дворца. Одно-единственное распахнутое окно на его фасаде было почти неразличимо отсюда.
- Ничего не видно. - вслух сказал я и махнул Жюстине. - Пошли дальше.
- Так а что мы ищем? - спросила вслед Фудзисаки, спеша за мной.
- Камеру. - ответил я, не оборачиваясь. - С хорошим обзором.
- Хм-м-м. - протянула она. Я подождал, пока загорится "зебра" перехода на улице Сен-Шамон, и перешёл на другую половину тротуара. Фудзисаки поспешила за мной.
Мимо, гудя моторами, проехал троллейбус. Я задрал голову; контактная сеть тонкой паутиной пересекала небо над площадью. Ещё одна из причин, по которой нельзя просто взять и посадить люфтмобиль там, где захочешь... даже если ты -- полицейский.
- Штайнер? - окликнула меня Фудзисаки. Я вздрогнул и огляделся; в задумчивости я дошёл почти до подземного перехода. Над головой у меня тусклым синим светом горела буква "М" - вход в метро. - Ты долго будешь её искать?
- А что? - обернувшись, спросил я. Вместо ответа Фудзисаки ткнула пальцем вверх, на фасад дома, у подножия которого мы стояли.
- Вот. - сказала она. - Камера.
Я проследил за её рукой. Камера, о которой говорила Фудзисаки, угнездилась на уровне примерно седьмого этажа, едва различимая отсюда, на узорчатой капители одной из колонн. Я вытащил из рукава Линзу; семь камер высветились как "ближайшие". Две из них, как я быстро убедился, располагались вообще на соседних домах, и мне пришлось немного попотеть, пока я не нашёл нужную.
Я снова обернулся. Да, действительно: мне, может, и мешали подземный переход, статуя Клериссо и полицейское оцепление, но камере площадь была видна, как на ладони. Мне открывался вид и на парковку перед статуей Клериссо, и на оцепление, и на фасад Дворца собраний. Посредине, над входом, фасад венчала башенка с барочным шпилем; прямо под ней, приблизив камеру, я без труда отыскал распахнутое окно кабинета Сэкигахары.
Я убрал вид с камеры.
- Жюст, - сказал я, - спасибо.
- Всегда пожалуйста, Штайнер. - хмыкнула она. - О чём ты так задумался?
- О вечном. - отмахнулся я. - Когда, ты говоришь, Малкиной доложили про Сэкигахару?
- Примерно в... шесть часов? - глумливо передразнила Жюстина.
- Точно. - кивнул я, сбрасывая запись с камеры на Линзу. - Вот и посмотрим, что именно было в шесть часов...
- А если ничего не было? - спросила Фудзисаки, сложив руки на груди.
Я тяжело вздохнул и посмотрел на неё.
- Тогда мы в заднице. - сообщил я.
***
Мы прошли через подземный переход, протолкавшись через выходивших из метро пассажиров, и вышли на другой стороне площади. Вокруг Дворца выстроились патрульные, оперевшись на прозрачные щиты и спешно натянув шлемы с откинутыми забралами. Несколько сине-белых люфтмобилей стояли прямо на тротуаре; в одном из них, свесив ноги из салона, кто-то увлеченно поедал эклеры.
- С какой радости их столько нагнали? - глядя на оцепление, вслух спросила Жюстина. - Можно подумать, там не труп, а теннисный матч за титул чемпиона...
Я только хмыкнул. Сравнение было хорошее: теннис -- национальный сатурнианский спорт, и теннисные фанаты прямо-таки обожествляют своих кумиров. Как правило, при этом они ещё и скоры на расправу, а в качестве аргумента предпочитают что-нибудь колюще-режущее. Ну или, хотя бы, увесистое.
Теннисные матчи и их последствия были для нас отдельной головной болью.
Но Фудзисаки была права. С тех пор, как мы распрощались с Гейдрих, количество патрульных, похоже, утроилось. Ни одно место преступления не требует такого количества охраны; а если Малкина и попросила защиты у полиции (на что имела полное право), то выстраивать ради неё целое оцепление?
Я мог бы понять, если бы под Дворцом собиралась разгневанная толпа -- это могло бы оправдать щиты, шлемы и (я прищурился) гранатомёты у патрульных. Но толпы не было, да и не было причин гневаться: Конституционная партия ещё ничего не сделала.
Что-то было не так. Зачем здесь столько патрульных?
На стоянке, забравшись в "Муракумо", я затенил лобовое стекло до полной непроницаемости, чтобы затем вывести на него сохраненную запись с камер. Фудзисаки села рядом, захлопнув за собой дверь. Я отмотал запись на нужное место и включил её.
Запись демонстрировала фасад Дворца собраний, освещённый слабым светом люминёра, и открытое окно на пятом этаже. Странно было, что его никто не заметил с улицы -- но в такую рань здесь было мало прохожих.
- Шесть часов. - сказала Фудзисаки. - Чуть раньше.
Я перемотал запись на 5:40. Изображение слегка изменилось; мне пришлось остановить запись и поискать, но я нашёл нужное окно. Оно было закрыто. Шторы были плотно задёрнуты. На всякий случай, я отмотал назад, поминутно: окно оставалось закрытым и в 5:30.
- Отмотай на 5:45. - сказала Фудзисаки, подобравшись в кресле. Я начал перемотку. - Стой. - я послушно остановился. - Включи.
Я включил запись. Примерно минуту ничего не происходило; в утренних потёмках, за задёрнутыми шторами, камера не могла различить ничего, происходившего внутри, в кабинете.
А затем -- 5:50:15, показывала отметка в углу записи -- окно вдруг распахнулось. Кто-то раздвинул шторы; наружу белыми крыльями рванулись занавески.
- Стой. - скомандовала Фудзисаки, и я остановил запись. - Увеличь. Видишь?
Я приблизил изображение, тут же расплывшееся отдельными пикселями, и пригляделся. В окне что-то было. Вернее, тут же поправился я, кто-то был.