- Да, действительно. - ответил я: как же это было похоже на Канако. На секунду появилась мысль позвонить ей -- я был уверен, что Селезнёва примчится мне на помощь, стоит мне только попросить, особенно сейчас. Но я не мог. Кроме того, мне было стыдно.
Надо будет перед ней извиниться.
Улица фон Зибольда, по меркам Дэдзимы, была ярко освещенной: желтоватые фонари, отбрасывавшие круги света на широком тротуаре, тускло, вполсилы горящая дорожная разметка, неровный свет вывесок. По меркам Титана-Орбитального улица была довольно мрачной. Мимо то и дело проезжали припозднившиеся фургоны. Посредине улицы, разгоняя фарами полумрак, разминулись два трамвая: я проводил взглядом полупустой вагон с пассажирами, апатично сидящими в салоне. Некоторые из них были гайдзинами.
Участок был в двух кварталах от "Ядерной лампочки", на углу улицы Инэ Кусумото. В Титане-Орбитальном в каждом квартале есть кобан -- маленький полицейский участок городской полиции; в Дэдзиме нету городовых, кобаны тут не прижились, и приходилось обходиться только стеклянной хлебницей Национальной полиции, дом 1/44 по улице Кусумото. Недалеко отсюда -- всего один раз спуститься в подземный переход, но переходы в Дэдзиме были отдельным, ни с чем не сравнимым удовольствием. Расписаться на их стенах не удосужился только ленивый.
Потасовки, грабежи и вандализм. Иногда я думал, что же именно пошло не так с Дэдзимой, и не находил ответа. Многое можно было списать на космонавтов, или на гайдзинов вообще: но это не объясняло, почему сатурниане стремились не уступать им. И почему для элементарного поддержания порядка МВД приходилось держать в Дэдзиме весь СПОР округа.
- Послушайте, господин инспектор, - заговорил вдруг Кюршнер. Я удивлённо обернулся к нему: до этого мы шли молча. - Я немного задумался... Вы не против?
- Нет, конечно. - ответил я. Мы остановились, дожидаясь, пока загорится "зебра" перехода через улицу Инженерную. Мимо проехал небольшой фургон, желтовато-белый в свете уличных фонарей. - Так о чём вы говорили?
- Знаете, - проговорил Кюршнер, - я немного задумался о вашем расследовании, господин инспектор. Я знаю, что вам нелегко...
- Бросьте. - сказал я, разглядывая знак на доме напротив. Каким именно принципом руководствовались планировщицы при раздаче названий улицам Дэдзимы, для меня оставалось загадкой. - Всё равно это уже не имеет значения.
- Простите. - извинился Кюршнер. - Но вы рассказали мне, тогда, об убийствах, помните? Госпожа Сэкигахара и эта... Вишневецкая?
- Вишневецкая. - кивнул я, ощутив в душе горечь: я не смогу больше сдержать слово, даное Валленкуру и Грушиной. Возможно, что убийцу их подруги не найдут уже никогда.
- Да, господин инспектор. - "зебра" зажглась, и мы двинулись дальше, вдоль тёмных фасадов домов. - Вы говорили, что им обоим перерезали горло, верно?
- Верно. - сказал я. - Не оставив при этом следов борьбы. И раны слишком велики, чтобы их оставил вибронож... но неважно.
- Я понимаю, господин инспектор, - кивнул Кюршнер, - но я подумал о другом. Вы заметили, что обе жертвы, когда их убили, сидели за компьютером?..
Что-то свистнуло слева над моей головой. Мгновение спустя прогремел выстрел.
Кюршнер бросился вперед прежде, чем я успел хоть как-то среагировать, и пули врезались в него. Лейтенант успел заслонить меня своим телом и толкнуть меня на землю, и я понял, на что похожи звуки этих выстрелов.
На кинетическую винтовку.
Сверхскоростные пули вонзились в Кюршнера, с лёгкостью прошивая броню на его груди. Лейтенант не издал ни звука -- когда несколько попаданий прямо на моих глазах оторвали ему руку, брызнувшую кровью и разорванными мускулами экзоскелета, он был уже мёртв.
А затем что-то обожгло моё левое плечо, и у меня в глазах потемнело от невыносимой боли.
Я закричал. И не услышал себя.
Снова раздались выстрелы, и пули вспороли падающее тело Кюршнера; пробитое, оно крутнулось в воздухе и рухнуло назад, примяв меня своим весом. Моя левая рука оставалась неподвижной, и я, стиснув зубы от нестерпимой боли, заставил себя открыть глаза -- и увидеть, что вместе с половиной шлема, совершенно бесполезного против стреловидных пуль кинетического оружия, у лейтенанта Кюршнера недоставало половины головы.
Мир закрутился передо мной, и меня стошнило. От очередного раската боли глаза заволокло туманной пеленой. Левое плечо словно пытались вырвать из сустава, и в ушах стучала кровь.
- Штайнер!
Рёв сирены где-то невообразимо далеко. Голос, казавшийся таким знакомым, доносился словно из глубин лифтовой шахты.
- Штайнер, ты в порядке?! Ты жив?! Штайнер!
Темнота вспыхнула красно-синими огнями.
- ШТАЙНЕР!!!
Мир схлопнулся вокруг меня, и я потерял сознание.
День четвёртый
Капитан Канако Селезнёва вышла к трибуне в полном молчании. Удары её сапог об мраморный пол громко раздавались в тишине зала. Левоё плечо её парадного чёрного кителя скрывала траурная белая накидка; оранжевый берет СПОР, подоткнутый под правый погон, казался выцветшим и потускневшим.
- Со звёзд мы пришли, - произнесла она, - к звёздам мы вернёмся. Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь Ацухиро Мишеля Кюршнера, лейтенанта полиции. Верного офицера, безупречного командира, надёжного товарища и настоящего друга. До последнего вздоха он самоотверженно исполнял свой служебный долг. Ни на секунду, ни на доли секунды он не изменил даной им присяге. Пусть Ацухиро Кюршнер послужит примером - примером доблести, верности и чести - всем нам. Пусть его дух хранит и оберегает нас, в жизни и в посмертии, отныне и до конца времён. И пусть память о нём живёт вечно.
Она опустила глаза.
- Мы не забудем.
- Мы не забудем. - откликнулся многоголосым эхо зал.
Воцарилось молчание. Гроб, накрытый тёмно-синим полотном флага, стоял на постаменте посреди зала; тёмно-алый цветок азалии посреди флага казался кровавой раной.
Я не мог свести с него глаз.
- Можете проститься с покойным. - сказала, наконец, Селезнёва. Зашуршали одежды. Первыми поднялись родители Кюршнера - мать, её сестра, и отец; они подошли к гробу, прикоснулись к нему, и стояли молча, прежде чем отступить в сторону. Всю службу мать Кюршнера просидела с окаменевшим лицом; её супруг же был бледен как полотно, под стать своим траурным одеждам.
Не каждый день узнаёшь, что пережил собственного сына.
За родителями к гробу подошла сестра Кюршнера, вереницей потянулись и другие родственники, и только затем пришла очередь сослуживцев. Подошла, притронувшись к гробу, Селезнёва; подошла командир СПОР, полковник Мозер-Николлье, с заместительницей. Одна за другой подходили коллеги-взводные Кюршнера, затем - бойцы его взвода, все, как одна, с белыми накидками на плече... и, наконец, я.