Ноги казались онемевшими.
На мне не было ничего траурного, кроме перевязи, удерживавшей мою левую руку. Всё тот же светло-серый плащ, всё та же блуза, всё то же самое. Когда я узнал, что прощание с Кюршнером проходит сегодня, у меня не было времени переодеться.
Я притронулся рукой к гробу -- там, где крышка выглядывала из-под флага. На ощупь она казалась шершавой. В горле пересохло.
Я открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Что я мог сказать?
Отдёрнув руку, я развернулся и зашагал к выходу. Двери распахнулись при моём приближении, и полуденное сияние люминёра ударило мне в глаза.
Я не обратил на него внимания.
Моя левая рука, лежащая на перевязи, оставалась неподвижной -- лишь иногда отзывалось уколами боли плечо. Пуля прошла вскользь, оставив на плече внушительную царапину, но кинетической энергии хватило, чтобы вывихнуть мне плечо, чуть не выворотив руку из сустава. Врач сказала, что мне ещё повезло.
Я промолчал. Это я видел собственными глазами.
Кюршнер спас меня. Это стоило ему жизни, поскольку доспех СПОР для подавления беспорядков не предоставляет совершенно никакой защиты от пуль кинетического оружия, но он не колебался ни секунды. И будь он хоть на секунду медленнее, в закрытом гробу хоронили бы меня.
Меня нашла Жюстина - лежащим на залитом кровью дэдзимском тротуаре, придавленным телом Кюршнера. Я догадывался, почему она отправилась искать меня тем вечером, но она успела как раз вовремя. Сразу после этого я потерял сознание.
Экспертизу провели ещё утром, когда я лежал в отключке, а врачи госпиталя МВД ставили на место мою чудом удержавшуюся руку. Я не смогу пользоваться ею ещё, по меньшей мере, неделю, но я ещё дёшево отделался.
Кюршнера изрешетили из боевого кинетического оружия калибром шесть и пять миллиметров - то есть, практически любого стрелкового оружия, стоящего на вооружении Сатурнианской Гегемонии. Я смутно догадывался, что это было за оружие - но определить даже модель не представлялось возможным, чего уж говорить о конкретном экземпляре.
У сатурниан нет обычая надолго затягивать проводы умерших на тот свет -- не было ни возможности, ни необходимости. Прощание с Кюршнером состоялось через двенадцать часов после его смерти - сегодня в полдень. Церемония вот-вот должна была завершиться: гроб опустится вглубь обшивки орбиталища и оттуда - наружу: вращение орбиталища и одноразовый двигатель вынесут его на орбиту захоронения - которая, когда-нибудь, приведёт его навстречу Солнцу.
Со звёзд мы пришли, к звёздам мы вернёмся. Это не было фигурой речи.
Я почти дошёл до ворот некрополя, как тишину вдруг прорезала отрывистая команда:
- Караул, смир-но!
СПОР существуют в отдельной от нас системе координат, оставшейся им в наследство от старых внутренних войск, и лейтенанта Кюршнера провожали со всеми военными почестями. Гроб, задрапированный флагом, надрывная мелодия похоронного марша, и почётный караул, который должен был проводить его в последний путь - так, как велела бережно пронесённая сквозь столетия воинская традиция.
Полицейские, в отличие от СПОР, не военные - никогда ими не были: черезвычайной ситуации, в которой я превратился бы в военного капитана, а наши патрульные - в мотострелковый полк полиции, не произошло ни разу за всю историю Гегемонии. Но у нас было кое-что общее: присяга.
- Товсь!
"Вступая на службу в ряды правоохранительных органов Сатурнианской Гегемонии, я торжественно клянусь быть верным своей родине, своему народу и своему законному правительству, хранить служебные и государственные секреты, беспрекословно соблюдать Конституцию, законы и выполнять законные приказы..."
- Пли!
"...Я торжественно клянусь исполнять свои законные обязанности честно, сознательно, храбро, бдительно и самоотверженно; я торжественно клянусь всеми своими силами, до последнего вздоха защищать свою родину, Сатурнианскую Гегемонию, защищать, хранить и беречь права и свободы её граждан, их жизнь, честь, собственность и достоинство..."
- Пли!
"...даже ценой своей жизни".
- Пли!
***
С четырёх сторон некрополь - неровное зелёное пятно посреди городских кварталов - окружают деревья, высаженные в четыре ряда; сразу за ними выглядывают плоские крыши домов. Чуть поодаль вонзался в серое небо шпиль Штеллингенской телебашни.
Неважное соседство, подумал я, глядя на дома. Некрополь - белые стены, статуи и ряды кенотафов - гнетущее и мрачное место. Оно слишком напоминает о смерти. Мы живём долго - средняя сатурнианка вполне обоснованно ожидает дожить до ста пятидесяти лет в полном здравии, и для большинства людей в обитаемой Вселенной этот срок немногим меньше. Но всё когда-нибудь заканчивается.
Для лейтенанта Кюршнера всё закончилось вчера ночью.
По спине пробежали мурашки, когда я понял, насколько близко я сам оказался к смерти. В висках застучало. Если бы пули прошили Кюршнера навылет, я был бы мёртв.
Я тяжело задышал. Рёбра отозвались болью.
Поздно. Кюршнер - мёртв. Я - жив. Вот только сейчас я слабо понимал, зачем.
Дыхание вернулось в норму. Свободной рукой я опирался об решетчатые ворота некрополя. Белая каменная арка входа возвышалась надо мной.
Я вздохнул, отпустил решётку и шагнул вперед, в царство живых.
Вниз от входа сбегали два пролёта ступеней: перед ними расстилался газон, а за ним - стоянка для люфтмобилей и зеркальная петля омнибусной конечной. Петля сливалась в дорогу, мерцавшую тусклой разметкой; улица Тюринга, вспомнил я. Она убегала вдаль и сворачивала почти сразу же за стеной деревьев; отсюда было видно боковой фасад дома. За ней, прямо напротив, раскинулся город: зелёный угол парка Победы, вытянутый серый прямоугольник площади Героев Гвианы, тонущие в зелени крыши Акинивы.
Маршрутного омнибуса на конечной не было. Вместо него у поребрика толпились два других - белые с голубой полосой и надписью "РИТУАЛЬНЫЙ" на лобовом стекле. На одной из скамеек неподалёку скучали водители. Сняв фуражки, они обедали, болтая за едой. Глядя на них, я понял, что зверски голоден: со вчерашнего утра у меня рисового зёрнышка во рту не было.
Позади, в некрополе, церемония должна была подходить к концу: в основание кенотафа Кюршнера торжественно возложат одну из личных вещей покойного. По неписаной воинской традиции этой вещью был личный жетон. Мы верим, что вещи сохраняют частичку души владельца; что дух всегда будет знать, куда возвратиться, и что его будут помнить. Нет ни рая, ни ада: есть только память. Или отсутствие памяти.
Это рациональная вера.
Нужно было уходить. Я не мог заставить себя посмотреть в глаза родителям Кюршнера. Встречаться сейчас с Канако тоже было свыше моих сил. Дойти пешком до Остерштрассе, сесть в троллейбус, доехать до метро, на метро - домой, на Инзельштрассе. Забиться в угол, задвинуть шторы, и не видеть никого. Мир как-нибудь обойдётся и без меня.