В целом дневники, свидетельства очевидцев, письма демонстрируют довольно высокую степень экзальтации в ночь перед вылетом на задание и утром перед самым вылетом. Она подогревалась самыми разнообразными мыслями – о себе, стране, родных и близких, бусидо, враге… Удивительно, но пилоты редко высказывались в духе яростной ненависти к врагу – она была прежде всего у тех, чьи близкие пострадали от американских бомбардировок японских городов, у многих она усилилась после Хиросимы и Нагасаки. Кувахара Ясуо писал об обуревавших его, молодого курсанта, измученного суровой подготовкой и томительным ожиданием, чувствах: «В ночь на 3 августа я ворочался на койке. Я больше не боялся смерти. Хуже было ожидание. Последняя надежда умерла. В каком бы бедственном положении ни находилась наша страна, по моим оценкам, капитуляция не должна была случиться еще несколько месяцев. Если не будет произнесен последний приказ… Если этого не произойдет в ближайшее время, я могу легко уйти – острый нож и безболезненные порезы на запястьях. «Нет ничего почетного в смерти за потерянную идею. Ничего почетного…» Эти слова [сказанные ему накануне крестьянкой. –
Д. Ж.] зазвучали снова так же четко, как тогда в госпитале. Нет, я больше не стану ждать и страдать за потерянную идею. Я уйду легко… чтобы избежать тяжелого пути. Но нет, нет… Ведь тогда я опозорю свою семью. Черт с ней с идеей, но семью позорить нельзя. Подожди, Кувахара. Сядь и подожди. Стисни зубы. Сожми кулаки. Извергай проклятия. Моли Бога.