Опять-таки вопреки ранее распространенным взглядам, Аудагост начал приходить в упадок вовсе не в результате алморавидского погрома. Судьба города и его округи в принципе повторила судьбу неолитических обитателей Дар-Тишита: все решало в конечном счете наличие или отсутствие воды. Археологические материалы обнаруживают непосредственно после разгрома, во второй половине XI и в XII в. явные признаки ухудшения положения с водой: гораздо более глубокие квадратные в плане колодцы начинают сменять прежние круглые, существовавшие почти при каждом доме. Появляются новые плотины для задержки дождевых вод в бассейнах и в руслах ручьев и каналов. Отдельные улицы начинают приходить в запустение под натиском песка; стоянки кочевников подходят все ближе к городу. Ситуация особенно обострилась к концу XII в. И все же Аудагост как разносторонне специализированный центр (располагавший даже собственной «промышленной зоной»: раскопки одного из холмов обнаружили скопление остатков плавильных печей и керамических производств) просуществовал около шести столетий.
Именно важность Аудагоста как такого центра заставляла правителей Ганы стремиться завладеть городом. Конечно же, их интересовала в первую очередь роль города в транссахарской торговле. Но объективно захват Аудагоста в любом случае должен был увеличить мощь и экономические возможности Ганы. В конце концов в последнем десятилетии X в. войско кайямаги сумело все же подчинить своему государю этот оазис. Косвенным же подтверждением такой важности Аудагоста, и экономической и политической, как раз и звучит его отождествление со «столицей царя черных, коего именовали гана» в рассказе ал-Бекри.
Гана: классовое общество? Государство?
Так что же представляла собой Гана эпохи расцвета с точки зрения социально-экономической?
На этот вопрос трудно ответить сразу и однозначно, тем более — категорически: уж слишком скудны наши источники, слишком иной раз противоречивы их сообщения. И можно только постараться в большей или меньшей мере приблизиться к истине, пока новые исследования не позволят науке дать окончательные и исчерпывающие ответы на все остающиеся еще без решения вопросы.
Из рассказов арабских географов, особенно ал-Бекри, мы могли увидеть, что Гана середины XI в. далеко ушла от эгалитарного родового общества, что в ней уже наблюдались такие социально-экономические процессы, которые в исторической перспективе неминуемо должны были привести к складыванию в ней классового общества, разделенного антагонистическими противоречиями. Признаков такого именно развития перед нами предстало достаточно.
К ним относится прежде всего резкий отрыв носителя верховной власти и его окружения от рядовых соплеменников, засвидетельствованный в существовании не просто отдельного дворцового квартала, но такого, в котором помимо резиденции правителя находились не только царские святилища и захоронения, но и царские тюрьмы. Об этом говорит и церемониал царских погребений.
Сюда же надо отнести и содержание при царском дворе сыновей подчиненных правителей в качестве заложников; царскую монополию на крупные самородки золота и торговые пошлины, которые правители Ганы взимали в свою пользу с караванной торговли; и, конечно же, широкое распространение работорговли и неразрывно с нею связанной охоты за рабами в сопредельных областях, благодаря чему можно уверенно сказать, что в средневековой Гане уже состоялось знакомство с рабским трудом, хотя прямых свидетельств его применения внутри самой Ганы нет (окраинный Аудагост в данном случае не в счет).
Все это указывает на то, что общество сонинке так или иначе вступило уже на долгий и тернистый путь классообразованкя. И тем не менее данных этих недостаточно, чтобы хотя бы с какой-то степенью уверенности говорить об уже сложившемся в стране классовом обществе, пусть даже в ранних его формах.
А вдобавок те же самые источники говорят и о существовании множества таких явлений, которые целиком относились еще к доклассовому, но никак не к классовому обществу (например, о возможном наличии позднего материнского рода в правящей группе). Ни единым словом не подтверждается существование эксплуататорских отношений в среде самих сонинке. Ничего не известно о том, как же использовался труд простого люда — земледельцев, ремесленников, рыбаков, охотников. Можно лишь предположить, судя по очень отрывочным сообщениям источников, что дело ограничивалось небольшими подношениями, и невозможно даже сказать, сделались ли они уже постоянными по срокам или по объему.