«...И что мне из них не понравилось»: ислам в Мали
Даже несколько сот лет спустя после пребывания Ибн Баттуты в Западном Судане население того района, где некогда располагалась столица великой державы Кейта — Ниани, оставалось при своих прежних верованиях и в ислам обратилось не ранее рубежа XVIII и XIX вв. По выражению уже упоминавшегося французского ученого Шарля Монтея, посвятившего всю жизнь изучению истории и культуры народов, живущих на территории, которую некогда занимало средневековое Мали, это произошло потому, что «мусульманская организация в Мали не превышала своим размером двора мансы».
Упоминавшееся в рассказе ал-Бекри обращение в ислам правителя Мали обычно принято, как уже говорилось, относить к первой половине XI в. Но последующая устная традиция мандингов не содержит никаких следов исламизации правителей Мандинга: их имена — немусульманские, зато тесно связаны с таким доисламским по происхождению общественным институтом, как охотничьи союзы, издавна существовавшие у мандингов. В большинстве вариантов исторического предания не связывается с исламом и Сундьята; вообще характерно, что мусульманское имя, параллельное традиционному мандингскому, в историческом труде Ибн Халдуна появляется лишь у третьего преемника Сундьяты, через 20—25 лет после смерти последнего.
Правда, в записи известного африканского историка Нианя (она, кстати, уже в 1963 г. опубликована была в русском переводе) присутствует специальный раздел, так и названный «Сундьята, великий мусульманский государь». Но более чем очевидно, что здесь перед нами случай последующего редактирования предания в соответствии с «требованиями момента». Ведь к середине нашего века малинке, создатели и хранители эпоса о Сундьяте, в значительной своей части стали мусульманами.
И все же, как сообщает нам Ибн Халдун, хадж, паломничество в Мекку, совершил уже непосредственный преемник основателя великой Малийской державы, его сын манса Уле. В дальнейшем хаджи правителей Мали стали делом если и не заурядным (знаменитый хадж Мусы I, о котором столько говорилось, уж никак нельзя обозначить этим словом), то, во всяком случае, достаточно обычным, в котором сочетались религиозные и политические мотивы.
Но и столетие спустя после хаджа Уле даже при дворе мансы Сулеймана сохранялись многочисленные следы старых доисламских верований и обычаев. В этом нет ничего удивительного. Манса был фигурой одновременно и политической, и религиозной: ведь он выступал перед управляемыми прежде всего в качестве хранителя святынь предков. Если же традиционное доисламское по своим верованиям общество в какой-то своей части становилось мусульманским, то именно авторитет мансы-мусульманина был главным гарантом мирного сосуществования и сотрудничества мусульман и немусульман в рамках общины. А общиной этой могла быть и деревенская дугу, и вся великая держава Кейта. И так происходило не только в Мали: двумя веками позднее, в Сонгайской державе XVI в., которую исламизация затронула намного сильнее Мали, мы снова встретимся с этим обстоятельством, только государь там будет носить титул аския, а не манса.
Что же касается двора мансы Сулеймана, то только задолго до ислама, в условиях, когда еще сильны были пережитки родового строя, могла появиться фигура жены-соправительницы, совершенно немыслимая в «обычном» мусульманском государстве. Предание упорно сохраняет древние охотничьи прозвания царей, восходящие в конечном счете тоже к верованиям родового общества. Танцы, которые Ибн Баттута видел и которые он посчитал смешными. — это танцы масок мужских, или тайных, союзов. А такие союзы (их задачей была подготовка молодежи к исполнению обязанностей взрослых членов общества) тоже сложились внутри родового общества за много веков до того, как появился в Судане ислам. Европейские авторы начала XVI в. рассказывают о сохранении древних трудовых обрядов — и обряды эти тоже восходили еще к той эпохе, когда глава большой семьи или земледельческой общины участвовал в коллективном труде.
Все это сохранялось при дворе мансы, где и сам правитель, и его ближайшее окружение уже считались мусульманами. А вдали от столицы и от больших торговых городов крестьяне продолжали верить в тех же самых духов, которым поклонялись их предки за много столетий до появления в Западном Судане первых мусульман, и в самих этих предков. И главными представителями новой религии — ислама — были для этих крестьян не законоведы и богословы, а все те же купцы-вангара, приходившие обменивать соль на зерно или шкуры животных, добытых на охоте, на слоновую кость, а в местностях, прилегающих к золотым россыпям, — на золото, да при случае прихватить и рабов.