Раздача земель военачальникам еще больше увеличивала влияние верхушки клановых рабов: они превращались в настоящих удельных правителей. А сделавшись ими, «начальники рабов» старались стать самостоятельными ничуть не меньше, чем родня самого мансы. В итоге власть верховного правителя делалась все более и более призрачной, а сам он понемногу превращался в марионетку соперничавших группировок знати.
И когда умер Мари Дьята II, его сын и преемник Муса II оказался фактически пленником одного из своих военачальников, которого звали тоже Мари Дьята. Манса пребывал под стражей и ни к какому участию в делах царства не привлекался.
Вероятно, его вдохновлял при этом пример почти столетней давности — Сакура. Так, следуя примеру своего знаменитого предшественника, он попытался вновь подчинить малийской власти отпавшие было владения на востоке. Увы! Времена были уже не те: Мали очень ослабло, войска было недостаточно, да и боевые его качества резко упали — не было больше побед, вселяющих в воинов уверенность и отвагу. И попытка возвратить под власть номинального мансы медные рудники в Такедде к северо-востоку от Гао, на плато Аир, закончилась постыдным провалом. А ведь еще при Ибн Баттуте вывоз меди составлял важную статью доходов малийской казны!
Но Муса II хотя бы по видимости оставался мансой. А вот его преемнику Магану II повезло гораздо меньше: на престол он вступил в 1387 г., а всего через год некий Сандиги, которого Ибн Халдун называл арабским словом везир, т.е. «помощник; министр», сверг мансу с престола и сам занял его место. Здесь интересно вот что: Сандиги — не собственное имя, как полагал Ибн Халдун, а название должности. Мандингское слово сантиго означает «начальник», а в данном случае — «начальник рабов».
Как видите, пример узурпатора Сакуры продолжал вдохновлять честолюбцев из числа командиров рабской гвардии — они по-прежнему рвались к царскому сану. Но у новых узурпаторов оказывалось много соперников: продержаться у власти Сандиги смог всего несколько месяцев. Потом его убили — сделал это какой-то «человек из числа родных Мари Дьяты», сообщает Ибн Халдун. Причем так и остается неясным: то ли речь идет о «законном» мансе Мари Дьяте II, то ли о временщике при Мусе II. Однако после этого убийства прошло не менее года, прежде чем на престоле Мали оказался манса Маган III — династия Кейта была восстановлена на престоле (Ибн Халдун считал Магана потомком Сундьяты). Но для достижения столь благого результата понадобился год или даже полтора. И в течение всего этого времени «начальники рабов» клана Кейта дрались между собой: каждый надеялся захватить верховную власть. Несмотря на упадок авторитета и военно-политического могущества Мали, к началу XV в. в составе державы еще сохранялись почти все важнейшие ее области. Даже беспокойные сонгайские правители в Гао — и те еще признавали свою номинальную зависимость от Ниани, хотя на самом-то деле давно уже были вполне самостоятельными. Но мандингское государство уже не в состоянии было удержать все эти земли
под своей эффективной властью. И с началом XV в. Мали стало терять контроль над одной областью за другой.
Вновь оживились моси: в 1400 г. их опустошительному набегу подвергся район озера Дебо во внутренней дельте. В наступление перешли и правители Гао. И с этого времени Мали в источниках — и местных и написанных иноземцами — упоминается чаще всего как цель и объект сонгайских военных экспедиций.
Почти одновременно с моси предводитель сонгаев Мухаммед Дао совершил набег на малийские земли. Несколько лет спустя другой сонгайский государь, Сулейман Дама разоряет область Мема. Наконец, в 1433 г. туареги, которых больше уже не сдерживал страх перед малийскими карательными экспедициями, захватывают Валату, Араван иТом-букту — это означало, что активному участию мандингов в транссахарской торговле приходит конец. А окончательно вытеснил Мали из этой торговли сонгайский царь — сонни Али Бер, с которым мы не раз еще встретимся в дальнейшем. Через 35 лет после успеха туарегов его отряды овладели Дженне и Томбукту. В руках сонгаев оказался весь торговый центр Западного Судана: ведь Ниани имел торговое значение, лишь пока был столицей великой державы, гегемонию которой безоговорочно признавали во всем Судане.