И все же благополучная личная судьба, высокое служебное положение при марокканцах не вытравили из души Абдаррахмана ас-Сади патриотических чувств. Весь текст хроники пронизан гордостью за славное прошлое народов Судана, включая и такой этап этого прошлого, как великая Сонгайская держава с крупнейшими ее государями. Но характерно и то, что, говоря о сонгаях, хронист предпочитает держаться главным образом политической стороны событий. Зато исключительное внимание уделяет он знамени¬тым мусульманским ученым своего родного Томбукту и Дженне, с которым его тоже многое связывало. Именно ас-Сади позволяет нам увидеть и понять тот относительный расцвет культуры, о котором шла речь выше. И именно эта сторона труда ас-Сади дала возможность первому европейскому издателю его текста заявить (заметьте, что сказано это было в 1900 г., в пору самого расцвета теорий о «неисто¬рическом» характере народов Африканского континента): «Этот народ, которому пытались отказать во всякой инициативе в деле прогресса, имел собственную культуру, не навя¬занную ему народом другой расы... Хроника соединяет со всеобщей историей человечества целую группу народов, которые до сего времени были от этой истории почти совершенно отстранены».
Имя автора третьей хроники, носящей название «Напоминание забывчивому об истории царей Судана» и законченной в 1754 г., нам не известно. Это сборник жизнеописаний пашей, правивших в Томбукту после марокканского завоевания в 90-х годах XVI в., причем для времени до середины XVII в. целиком воспроизводящий текст соответствующих разделов «Истории Судана». В хронике речь идет о чисто событийной стороне дела, но тем не менее политическую обстановку в излучине Нигера — обстановку, непрерывно усложнявшуюся вследствие ли усиления нажима фульбе с запада, а туарегов — с севера и юга, или образования сильных княжеств бамана на Верхнем Нигере, — «Напоминание забывчивому» передает достаточно ярко и убедительно. Тут, пожалуй, действительно требовалось напоминание, хотя бы для того, чтобы удержать в памяти имена пашей, сменявших друг друга чуть ли не каждые несколько месяцев.
И вот теперь, поближе познакомившись с трудами истори¬ков Томбукту, мы можем обратиться к собственно Сонгайской державе.
Дья и ши: от пришельца из Йемена до «великого колдуна»
Мы, конечно, не в состоянии назвать сколько-нибудь точную дату возникновения того зародышевого организма, из которого суждено было вырасти этой державе. Уже говорилось о княжестве Вейза-Гунгу (буквально «женский остров» на языке сонгай), которое иные исследователи считают современником первых веков Древней Ганы. Что касается сонгайского предания, каким оно запечатлелось в хрониках, в частности в «Истории Судана», то оно мало что дает непосредственно для хронологии. В хронике названа дата принятия ислама одним из ранних сонгайских правителей: «400 год хиджры пророка», т.е. 1009—1010 гг. О предшествовавших правителях сказано только, что их было четырнадцать и что «все они умерли в пору язычества, и ни один из них не уверовал в Аллаха и в посланника его». Считая продолжительность активной жизни одного поколения в 25— 30 лет, можно предположить, что первый сонгайский царь правил примерно в первой половине VII в. (такой подсчет возможен, потому что у сонгаев сын наследовал отцу). Ко¬нечно, подсчет этот очень и очень приблизителен. Но все же в нем, возможно, есть рациональное зерно, коль скоро середина VII в. не слишком удалена от начального периода существования Древней Ганы.
Впрочем, ас-Сади проявляет и известную объективность. Заключая соответствующую главу, он замечает по поводу первого из этих четырнадцати правителей: «Говорят, что он был мусульманином... а отступничество-де произошло после него, среди потомков его». И вот здесь мы подходим к доволь¬но любопытному вопросу: к именам и титулам ранних сонгайских правителей.
«История Судана» перечисляет имена всех государей, правивших до начала второй половины XV в., вернее даже — до 90-х его годов. И первым стоит в этом перечне имя Дья ал-Айаман. Истолковывается же оно так: это-де арабская фраза джа' мин ал-йаман, т.е. «он пришел из Йемена». Арабская глагольная форма джа'а превратилась в суданском произношении в дья: как говорит ас-Сади, «они изменили фразу из-за трудности ее произнесения для их языка по причине отягощенности его варварством». Вы видите, что суданский интеллектуал XVII в. был достаточно суров к своим далеким предкам.