обратили бы на них такое пристальное внимание. В конце концов ведь и аския ал-Хадж М\хаммед I, которого они описывают с почтительным восхищением, тоже чрезмерной мягкостью не страдал и перед крутыми мерами, вклю¬чая и кровопролитие, когда это бывало необходимо, не оста¬навливался.
Нет, причины неодобрительных оценок лежат гораздо глубже. И даже столь возмущавшая и членов семейства Кати—Гомбеле, и ас-Сади неприязнь Али к факихам была лишь внешним выражением этих глубинных причин. Так же как и то, что Махмуда Кати и его потомков положение обязывало: как-никак, и Махмуд, и альфа Кати прочно связали свою судьбу и свою карьеру с аскиями — царями новой сонгайской династии, основатель которой Мухаммед Туре отнял власть у законного наследника сонни Али — его сына Бубакара, больше известного как ши Баро.
Конечно, обе хроники настойчиво подчеркивают: ислам-де ши Али был весьма поверхностным. Он отправлял многие обряды, органически связанные с прежними, домусульман-скими культами. Ас-Сади даже назвал его «великим колду¬ном». Характерно при этом, что если письменная традиция факихов Томбукту всячески выпячивает на передний план в истории Сонгай истового мусульманина ал-Хадж Мухаммеда, к тому же еще и проявлявшего незаурядную щедрость именно по отношению к факихам, то сонгайское устное предание откровенно предпочитает сонни Али. Это предание испытало сравнительно небольшое мусульманское влияние, и фигура Али, тесно связываемая с традиционными верованиями и их средоточием — древней столицей Кукийей, оказывается для передающих это предание ближе и понятнее. Впрочем, и само-то предание варьирует: в округе Томбукту мусульманские элементы в нем ощутимы сильнее, чем где-нибудь в Денди и соседних с ним областях. И там «великому колдуну» уделяют куда больше внимания, чем благочестивцу ад-Хадж Мухаммеду, хотя, конечно, и того не забывают. Не забывать-то не забывают, однако же и его стараются свя¬зать с доисламской религиозной и ритуальной традицией.
Собственно, даже и в этом ничего бы не было необыч¬ного: ведь так, как сонни Али, поступало по всему Западному Судану множество новообращенных мусульман, о чем мы уже говорили. Но говорили и о том, что первыми проповедниками ислама в Судане были сектанты-ибадиты, а Гао стал главным центром ибадитства в Западной Африке. И как раз хариджитские симпатии государей первой сонгайской династии вызывали такую непримиримую враждебность у факихов Томбукту (и в какой-то степени Дженне).
Томбукту создавался и достиг расцвета уже в ту пору, когда и в Северной, и в Северо-Западной Африке бесповоротно возобладало мусульманское правоверие в виде маликитства — одного из четырех «законных» богословско-правовых толков суннитского ислама. С XII в. общины хариджитов сохранялись лишь как отдельные островки — об одном из таких «островков», встреченных им на пути в сто¬лицу Мали, упоминал Ибн Баттута за столетие с лишним до воцарения сонни Али. Но в Гао, непосредственно связанном с Тахертом, главным центром хариджитов-ибадитов (нынешний Тиарет на территории Алжира), следы хариджитского влияния могли удержаться гораздо дольше. И вот уже хронист называет сонни Али «хариджитом»: по этой-де причине он и практиковал репрессии против ученых мужей Томбукту — признанного центра мусульманского правове¬рия на земле Западного Судана...
Если бы все было так просто! Конечно, мы имеем здесь дело с людьми средневековья, для которых догматические споры и сами по себе имели немалую ценность (да и только ли в средние века?). И попытки сонни Али как-то «уравновесить» в своей практике ислам и доисламские верования, оставаясь, в сущности, традиционным правителем, обладающим некими магическими способностями, определенно не могли нравиться мусульманской элите. Однако в основе противоречий лежали прежде всего факторы социально-экономического свойства.
Обе стороны в споре понимали необходимость политического объединения долины среднего течения Нигера. Порядок нужен был и царской власти, и факихам (к этому времени в значительной мере слившимся с купечеством). Но представляли они себе этот порядок по-разному. Для сонни Али речь шла о единой централизованной власти, позволяю¬щей извлекать выгоду и из земледельческой колонизации, и из транссахарской торговли; и носителем такой власти он, естественно, видел себя — и только себя. А мусульманская верхушка в Томбукту, принимая как объективную неизбежность объединительную политику сонгайского государя — без объединения не могло быть стабильной и прибыльной торговли! — вовсе не желала установления эффективной царской власти над своим городом. Скорее она мыслила себе Томбукту как торговый город с теократической системой управления, максимально приближенной к постулатам мусульманской правовой теории. Здесь надо учитывать, что Томбукту был прежде всего торговым центром, а отнюдь не поселением дьяханке; культурная его роль, как ни велика она оказалась, была все же вторичной. И экономические интересы верхушки города были привязаны именно к внешней торговле. В земледельческой колонизации новых земель эта верхушка практически не была заинтересована; мысль же о том, чтобы делиться с царской властью частью огромных по тем временам торговых барышей, вполне понятно, не вызывала у нее ни малейшего восторга.