Сегодня утром продолжается та же чепуха: пальба такая, что, можно подумать, во всем городе идет кровопролитная резня, а на деле никаких боев нет. «Куда же стреляют?» — спросил я позвонившего во время завтрака Вл. Вл. [Щербачева] — «В планетную систему!» Правительство, усеченное и растерянное, сидит в Зимнем дворце, его никто не защищает, но никто на него и не нападает. Керенского нет — еще вчера укатил на фронт: по-моему, эти исчезновения в самые трудные минуты в высшей степени странны. За ним гнались большевики с плакатом «Долой Александра Кровавого!» (с какой стороны эта божья коровка кровава — сие есть тайна нашей крайней левой), но он успел улепетнуть. Совдеп, не менее растерянный, окружен толпой, которая сама не знает, чего хочет, и орет, как полоумная. Чернов произнес демагогическую речь самого гнусного содержания, заявив по поводу ухода к.-д.: «Скатертью дорога!»
Неприятное известие: сейчас звонил Смирнов. Он из окна своего министерства видел, как высадились кронштадтцы. Это плохо: эти ребята, пожалуй, внесут некий порядок в восстание.
Нелепость продолжается: улицы полны бунтующими толпами, но, к счастью, напуганными, робкими, которые кидаются врассыпную от первого выстрела. Причем выстрелы производят обычно они сами. Сейчас явился с Невского репортер Поливанов, «раненый»: когда началась непонятная стрельба, публика в ужасе пала на мостовую и какая-то барышня заехала французским каблуком Поливанову прямо в переносицу. К несчастью, далеко не все раны так невинны: Поливанов видел, как везли нескольких несчастных, истекавших кровью. Говорят, есть и убитые. Трусость толпы поразительна. Сейчас звонил Д’Актиль и рассказывал, что вчера целая рота, шедшая по Невскому, от случайного выстрела кинулась, как баранье стадо, в подворотню дома, где помещается редакция «Свободных мыслей», причем кто-то случайно ткнул штыком стоявшую во дворе лошадь Ильи Василевского. Лошадь заклеили пластырем, и, к великому возмущению Д’Актиля, эта толстая свинья Василевский все-таки поехал на несчастном животном к себе на Новую Деревню, хотя кучер и протестовал. В общем, если бы нашелся настоящий человек, Петербург можно было бы успокоить в один час, одною ротою. Но беда, что нет человека. Половцев{134} — шляпа, слушающаяся Временного правительства, а Временное правительство, или, вернее, вьюн Некрасов{135}, занимается телефонными разговорами с Совдепом, который совершенно потерял голову — ни туды Микита, ни сюды Микита. Его сегодня едва не разогнали кронштадтцы, ворвавшиеся в Таврический и разодравшие ризы на Чернове. Красавца Витю спас Троцкий, возопивший: «Матросы! Краса и гордость русской революции! Кто здесь за насилие?» А жаль все-таки, что в суматохе Витю не прикокнули.
Слава Богу, позор кончается! Спас дело Переверзев{136}. В ночь на сегодня он представил представителям гарнизона документальные данные о подкупе большевиков немцами, и возмущенные солдаты решили выступить против большевиков. Уже вчера казаки без труда (хотя, к сожалению, с ранеными и убитыми) рассеяли нестройную толпу на Миллионной и на Невском, а сейчас идет быстрое усмирение восстания. Юнкера без боя заняли дом Кшесинской{137}. Петропавловка, которой так боялись, что бабахнет по городу, сдалась без выстрела. Внушает опасение лишь Кронштадт. Молодец Переверзев. За это ему можно простить и дачу Дурново, и дом Кшесинской.
Кронштадт сдался и выдал Рошаля, Раскольникова. Арестованы Троцкий, Луначарский. В Торнео, говорят, зацапали Коллонтайку. Но вместе с тем правительство не может и, главное, не хочет воспользоваться своей победой. Под давлением Совдепа, который сейчас занят одним: как бы спасти большевиков. В противовес правительственному следствию избрана какая-то совдепская следственная комиссия — все больше жиды и один даже с именем Крохмаль{138}. Левые газеты возмущаются «нарушением неприкосновенности членов Совета», выразившимся в аресте большевиков (это уже сущая нелепица — вообразили, что они и в самом деле «парламент»!). Ленин и Зиновьев скрылись, найти их не могут и, боюсь, не хотят. Керенский страшно популярен. Его зовут «единственным человеком» и уповают, как на Бонапарта после Маренго. Но он ведет себя странно: зачем-то спас от ареста эту гадину Нахамкеса, по слухам, накинулся на Переверзева за разглашение документов, хотя именно Переверзев спас положение. В этом Керенскому усиленно помогает Некрасов, с озлобленностью ренегата выявляющий «левое лицо». /.../