— Расходясь с товарищем Махно в некоторых частностях, я всецело и всемерно присоединяюсь к его взглядам на разрешение еврейского вопроса.
Когда «красному Харькову» пришлось туго, Юрку освободили и сразу произвели в главковерхи. Юрка ездил на фронт и, вернувшись через несколько дней в Харьков, выступил в Совдепе с отчетом о положении на фронте. Отчет был длинный и тона совершенно спокойного: на Изюмском направлении то-то, а на Купянском — то-то. Начал его Юра в 11 ч. утра. А кончил часа в два пополудни таким ошеломляющим выводом:
— Итак, резюмируя стратегическое положение, мы должны констатировать, что не позже, чем в 4 часа дня сегодня неприятель займет город Харьков.
Можно представить, что произошло в Совдепе! Ошибся Саблин только на два часа: наши вступили в Харьков не в 4 ч., а в 6 ч. вечера.
РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ЗНАМЕНИТОСТИ НА ДОНУ
На Дону есть некоторая «историческая загадка», столь же любопытная, как вопрос о происхождении Лжедимитрия: был ли или не был на Дону Керенский в ноябре 1917 года? Полковник Лисовой, в те поры начальник Политического отдела Добрармии, рассказывает:
— Однажды утром мои наблюдатели сообщили мне, что в Новочеркасск приехал Керенский; с вокзала он направился куда-то в город (причем его потеряли из виду), а затем появился в «Центральной гостинице». Я не поверил: очень уж невероятно было, чтоб Керенский осмелился явиться в лагерь злейших своих врагов, но мои наблюдатели, знавшие его в лицо, клялись и божились, что это он. Я приказал его не трогать и установить только самое тщательное наблюдение за гостиницей, где он остановился. К сожалению, таинственному лицу, очевидно, приметившему слежку, удалось как-то ускользнуть из гостиницы незамеченным. По крайней мере, я, явившись в «Централь» часа через два, не застал таинственного постояльца, записавшегося каким-то неприметным именем. Затем один из моих наблюдателей видел его на вокзале, но, не имея инструкций, задержать не решился.
А вот рассказ покойного Митрофана Петровича Богаевского:
— Однажды рано утром, когда я еще лежал в постели, прислуга сообщила мне, что меня хочет немедленно, по важнейшему делу, видеть какой-то господин. Я велел узнать его фамилию, и прислуга вернулась с карточкой: «Александр Федорович Керенский». Конечно, я вскочил, как ужаленный. Быстро одевшись (на это ушло не более 3-х минут), вышел в гостиную, но незнакомца уже и след простыл. Была ли это чья-нибудь шутка или действительно Керенский являлся ко мне — до сих пор не знаю.
Из рассказов Севского: Савинков на Дону был в загоне. Хорошо относился к нему лишь Корнилов, великодушно забывший предательство в августовские дни 1917 года. Для Каледина Савинков был просто чужд — всем своим обликом; Богаевский видел в нем честолюбца и авантюриста; Деникин не доверял ему, помня август. Настроение у Савинкова было самое контрреволюционное; часто он говорил гораздо правее, чем многие генералы. Бездействие (его никуда не пускали), видимо, его мучило, и он покинул Дон с облегчением. Любимым его занятием было играть в шахматы в кафе «Централь».
Любопытно, что Керенского он всегда в разговоре называл «Керензон», тогда как Корнилов всегда именовал Керенского «Александром Федоровичем».
Матрос Баткин держался на Дону лишь авторитетом Корнилова, который почему-то страстно любил этого арапа. Остальные ему не доверяли и, кажется, не без основания: по крайней мере, Севский рассказывает, что дня за два до падения Новочеркасска, когда добровольцы уже ушли за Дон, Баткин, без копейки денег оставшийся в Новочеркасске, говорил Севскому, мечась по номеру «Европейской гостиницы»:
— Как вы думаете, если я поеду навстречу Голубову{236}?
— Зачем?
— Да все-таки, он левый с.-р, я — правый с.-р. Быть может, сговоримся?
— Если вы хотите испробовать, выдержит ли первая осина тяжесть вашего тела, — поезжайте!
Недоумения Баткина разрешились неожиданным явлением посланца от Корнилова с деньгами. Не без цинизма заявив: «Оказывается, быть коммивояжером прогоревшей контрреволюционной фирмы не так невыгодно», Баткин направился в армию, весь Ледяной поход болтался по обозам. После смерти Корнилова Деникин выставил его из армии в два счета. Он попал в плен к большевикам, которые его пощадили. Говорят, будто за то, что он выдал им место погребения Корнилова и тем дал возможность устроить гнусное надругательство над прахом героя. Это неверно: не потому, что считаю Баткина неспособным на такую подлость, но потому, что хоронившие Корнилова так ненавидели Баткина, что никогда не посвятили бы его в эту тайну. /.../