Новая «одесситская» встреча: В.Луи. Ну, этот мальчик не пропадет! Выбрался из Одессы на шхуне, через две недели после занятия ее большевиками, у которых даже послужил малую толику, но не понравилось: «не люблю, — говорит, — когда меня ставят к стенке». Рассказ его о первом свидании с «батькою Григорьевым» уморителен. «Учреждение, в котором я служил, — Ликвидационная комиссия грунтовых путей Румфронта, — послало меня, как самого ловкого арапа, "информироваться" у новой власти, — рассказывал Луи. — Поехал с интересом: любопытно было взглянуть, что это за непобедимая пришла сила, перед которой в панике улепетывала союзная 60000-я соединенная армия с тяжелой артиллерией и танками (ведь как бежали! как драпали!) Приехал на Одессу-Заставу, увидел человек пятьсот оборванцев, сброда такого, что и представить трудно. Батька оказался в вагоне, стоявшем на путях. Пошел туда, встретила меня сестра милосердия, очень мало похожая на того ангела доброты и кротости, каким, в принципе, должна быть "сестрица". Не скрою, что она была в кожаной куртке и высоченных сапогах, на поясе у нее висел револьвер, а в руках она держала нагайку. Голос ее был отнюдь не сладкозвучен, но хрипел явно с большого перепоя. Она провела меня в купе, где сидел ражий детина в туфлях на босу ногу и в расстегнутой рубахе, так что была видна волосатая грудь. Узрев меня, он икнул и осведомился: "Чего тебе?" Я лично не мог припомнить, когда мы сошлись с сим почтенным синьором "на ты", и из благоразумия ответил ему "на вы", объяснив, что являюсь представителем учреждения внепартийного, делающего общегосударственное дело и обладающего крупным имуществом, которое надо охранить. С этими словами я подал батьке длиннейшую опись казенного добра, находящегося на нашем попечении. "Ну, да мне до этих глупостей вообще дела нет! — отрезал Григорьев, — а вот тут у вас (он ткнул пальцем в опись) — две бочки бензина есть. Так пришли!" Этим аудиенция окончилась, и батька вышел на площадку произносить речь своим архаровцам. Должен признаться, я ничего не понял, ибо она состояла из различных, крайне виртуозных вариаций матерной брани. Но доблестное войско, столь устрашившее 60000-ю соединенную армию ген. Д’Ансельма, видимо, прекрасно понимало, что хотел сказать их предводитель, и всецело одобряло его глубокие мысли».
На мой вопрос, правда ли, что французы продали Одессу, Луи выпучил глаза: «Да неужели об этом еще можно спрашивать? Какая другая причина могла заставить 60000 в панике убежать перед толпою всякого сброда, для которого было достаточно роты солдат и одного орудия?» Но вину Верочки Холодной Луи отрицает: «Послушайте, мы с вами знали покойную лично, и вам, конечно, небезызвестно, что ее мыслительные способности были недостаточны не только для шпионского предприятия, а даже для уяснения четырех правил арифметики. Тут дело было проще. В ее салоне — подлинном Ноевом ковчеге, где толклись все, Фрайденбергу было очень удобно встречаться с тайными агентами большевиков, а когда сделка была заключена, то высокие договаривающиеся стороны решили убрать хозяйку дома, где они договаривались. Не потому, что она была им очень уж опасна, но просто на всякий случай. Зная моральный уровень высоких договаривающихся сторон, вы не найдете этого, конечно, невероятным. Ну, и отправили бедную Верочку ad patres».