_______________
* "Ксеркса странная лидийская любовь -- платан". (Прим. перев.) _______________
"Это тем более любопытно, -- добавляет М. Ар., -- что в тексте Геродота нем и намека на любовь".
А с другой стороны, Мишле не мог знать Дона. Где же источник, откуда оба черпали?
Чванливость всегда сочетается с глупостью. Многие плохие писатели современности потому самодовольны, что они не способны понять всего, что выше их, оценить по заслугам великих писателей прошлого.
Не считаться с самим собой в течение дней, недель, месяцев. Потерять себя из виду. Итти туннелем в надежде увидеть за ним неизведанную страну. Боюсь, как бы слишком долгая работа сознания не связала чересчур логично будущее с прошлым, не помешала бы прошлому стать будущим. Превращения возможны только ночью, во сне; не заснув в куколке, гусеница не проснется мотыльком.
Мне важно не самому попасть в рай, а привести другого. Невыносимо то счастье, которым не с кем поделиться...
А что тогда сказать о счастьи, обретенном за счет другого?
Торная дорога, конечно, всегда надежней. Но много дичи на ней не спугнешь.
Это Баррес завел такую моду. Его потребность всюду, без конца отыскивать назидание, "урок" -- мне просто невыносима. Положение вассала, принижающее дух. Мы учимся у великих мастеров только тогда, когда они погружают нас в нечто вроде любовного экстаза. Те, что всюду ищут выгоды, подобны проституткам, которые, прежде чем отдаться, спрашивают: "Сколько заплатишь?"
Я хочу ощутить аромат каждого цветка, словно это лето для меня -последнее.
Рыбы, умирая, переворачиваются брюхом вверх и всплывают на поверхность: таков их способ падать.
Больше всего я ненавижу перевранные цитаты. Так можно заставить писателя сказать все, что угодно. Максанс, взваливая на меня ответственность за анекдот из "Фальшивомонетчиков" (который он, кстати, полностью извращает, сказав: "Мне рассказал этот анекдот один русский писатель" -- не значит ли это, что он не читал книги и что его мнение основывается на слухах?), напоминает мне Ломброзо, который по "Неумелому стекольщику" Бодлера заключил о жестокости поэта: не заставлял, ли Бодлер стекольщиков, -- говорит Ломброзо, -- подниматься на его мансарду, чтобы тут же выгнать их вор, расколотив вдребезги их товар за то, что у них не было розовых стекол?
Но из его заявления я привожу следующее:
"Ницше -- враг мой, трогательный для меня тем, что даже в его отказе чувствуется страдание". Да, это верно; и то же самое -- С.: они упрекают меня в безмятежности. Счастье, достигнутое не их путем, кажется им величайшим преступлением или, по меньшей мере, величайшей духовной скудостью.
Эм и m-ll Z. говорят о больницах, о безобразных тамошних злоупотреблениях, о скверной кормежке больных, о беззакониях, кумовстве и шантаже, которому подчас подвергаются несчастные больные со стороны сиделок. Однако раскрыть эти преступления значит -- сыграть на руку "левым". И об этом помалкивают. И когда встречаешь в народе ужас перед больницей, он кажется -- увы! -- больше чем справедливым.
Помню, однажды я захотел навестить свою племянницу незадолго до ее конца, нанял авто.
о- На улицу Буало, в лечебницу, -- приказал я шоферу.
Тот спрашивает:
-- Какой номер?
-- Не знаю. Вы сами должны знать. Это -- частная лечебница.
Тогда, повернувшись ко мне, он сказал, и в голосе его слышалось все: ненависть, презрение, насмешка, горечь.
-- Мы знаем только Ларибуазьер*.
_______________
* Казенная парижская больница имени жертвователя графа Ларибуазьера. (Прим. перев.) _______________
Это невинное слово, произнесенное по-деревенски, нараспев, прозвучало похоронным звоном.
-- Да полно, -- ответил я ему, -- сдохнуть везде одинаково можно: что в частной больнице, что в государственной...
Но его восклицания у меня по спине мурашки забегали.
М. Н. очень умен; чувствуется, что проблемы свои он подобрал по дороге. Он их не выносил и не родил в муках.
Мне стоит большого усилия убедить себя, что я теперь в возрасте тех, кто казался мне дряхлым, когда я был молодым.
О кровосмесительном характере теорий Барреса. По его мнению, нельзя, невозможно любить людей иной крови.
Баррес (я читаю теперь с ожесточенной усидчивостью второй том его "Дневников"), видимо, обеспокоен тем, что отец Шопена происходит из Нанта. (Я писал об этом несколько страниц; нужно их только найти и доразвить.) Он отмечает факт, чтобы тотчас о нем забыть. Как он ловко сам себя изобличает! То же самое и о Клоде Желэ, великом лотарингце*.
_______________
* Французский живописец Желэ, подписывающийся Клод Лоррэн, т. е. Клод из Лотарингии. (Прим. перев.) _______________
Упорство, с каким он отстаивает абсурд, -- вот что, может быть, больше всего и трогает в Барресе.
Но чтобы лианообразная мысль его могла вытянуться ей необходима подпорка.
"... закон человеческого производства. Мы знаем, что энергия индивидуума есть не что иное, как сумма душ его покойников, и что она получается только благодаря непрерывности земного влияния" (стр. 93).
И наивно добавляет:
"Вот где одна из основных идей, почти достаточных для оплодотворения ума, так часто возможно их применение". И действительно, вся работа его мысли заключалась в применении этой теории к отдельным случаям.
Нельзя твердо сказать, что эта теория ошибочна, но, как все теории, она, по прошествии определенного времени и сыграв раз навсегда определенную роль в прогрессе человечества, станет располагать к праздности и всячески тормозить его дальнейшее развитие.
И вдруг -- поразительное признание (стр. 192):
"Лотарингия -- могу ли я сказать со всей искренностью, что я ее люблю?...*
_______________
* Что он, действительно любит, так это Толедо, Венецию, Константинополь, Азию. (Прим. авт.) _______________
Но она проникает в не принадлежащую ей жизнь мою и, может быть, завладевает ею. Не знаю, люблю ли я ее; но, войдя в мое существо через страдание, она стала одной из причин моего развития".
Лучше не скажешь. Он проявил здесь исключительную проницательность. И далее -- на стр. 215:
"Моя любовь к Лотарингии досталась мне нелегко. В Лотарингии масштабы всегда ограничены (стр. 190). В десять, двадцать, тридцать лет я чувствовал себя так, как в ссылке. Я не переставал мечтать о Востоке. Мне всегда Казалось, что в этих краях я люблю лишь землю мертвецов, кладбище, сновидения, места призраков, тайны и т. д."
И еще (стр.237): "Вначале она мне не нравилась. Я полюбил ее, лишь поняв, что и у нее есть мертвецы". Как будто их нет в каждой стране! "Затем это ответ на вопрос: чего ради?" (стр. 238).
Необходимость искусственно подогревать интерес к ложному образу рождается у Барреса из глубокого сознания собственного оскудения. У него не встретишь реальной насущной проблемы. Ему нужно изобретать; без выдумки ему нечего было бы сказать. Отсюда -- острое ощущение небытия, пустоты, смерти; потребность "довольствоваться малым" (стр. 236).
Перечел с глубокой радостью первую книгу "Wahrheit und Dichtung"* по-немецки. Попробовал в шестой или седьмой раз (по меньшей мере) осилить "Also sprach Zaratustra"**. Немыслимо. Я не выношу тона этой книги. И мой восторг перед ницше не заставит меня претерпеть до конца этот тон. В конце концов мне кажется, что он перестарался: книга ничего не прибавляет к его славе. Я постоянно чувствую в нем зависть к Христу; назойливое желание дать миру книгу, равную Евангелию. Если "Так говорил Заратустра" и более известна, чем все остальные книги Ницше, то это только потому, что это, в сущности, роман. Но в силу этого она может удовлетворить вкусы самого низшего разряда читателей, -- для тех, кому еще необходим миф. А я... как раз люблю Ницше за его ненависть к вымыслу.
_______________
* Гете -- "Поэзия и правда". (Прим. перев.)
** "Так говорил Заратустра" Ницше. (Прим. перев.) _______________
"Сцены будущей жизни"*, которые я дочитываю, не дают мне никакого удовлетворения. Несколько слов предисловия заставили меня ожидать большего. Если американизм восторжествует и если позднее, после его триумфа, снова взять эту книгу, -- боюсь, как бы она не показалась детским лепетом. Высший индивидуализм должен мечтать о стандартизации массы. Нужно лишь сожалеть, что Америка останавливается на первых шагах. Да останавливается ли? Благодаря ей человечество начинает вглядываться в новые проблемы, развиваться под новым небом. Под обеззвезденным небом? -- Нет, под небом, звезды которого мы не сумели еще разглядеть.