Но папа не смеялся. И даже не ругался, несмотря на то, что научиться Максим не мог уже бесконечно долго — кажется, пошла уже вторая неделя. Надо было бы вставать. Но ни сил, ни желания у Максима не было. И не в последнюю очередь из-за того, что рядом был папа.
Папа пытался его научить. Объяснял что-то, что мгновенно вылетало из бестолковой Максимовской головы, едва руль начинал сам собой вихлять по сторонам. Не ругался. А у Максима всё равно не получалось. И папу было отчаянно жалко — он так старается, а Максим такой бестолковый. Хотелось просто, чтобы земля разверзлась, и Максим под ней исчез. А у папы был бы другой сын.
— Чего, ударился что ли? — не понял папа, почему Максим до сих пор валяется на просёлочной дороге. Тот недовольно мотнул головой и упёрся ладонями в грязную землю. Но всё равно внутри душило слезами. На глазах они, слава Богу, не выступили. Просто комком застряли в горле, напрочь лишив голоса.
Папины руки ловко скользнули ему в подмышки и подняли в воздух, как пушинку. Ну вот. Он сам уже и встать не может.
— А знаешь что? — чуть улыбаясь, папа заглянул посмотрел ему в глаза. Теперь-то Максим понимает, что тот прекрасно видел мокроту его глаз, просто делал вид, что нет. А тогда просто радовался, что папа хотя бы ничего не замечает. — Я тоже не сразу научился.
— Правда? — недоверчиво спросил Максим. Папа не всегда что ли всё умел? Даже глаза от такого негодования высохли.
— Правда, — кивнул папа. — Только я около речки учился. Ну, как речки — пересыхала она. И там уже лягушки квакали. Здоровые такие. С во-от такенным глазищами. — Папа развёл руки в стороны, словно собирался ловить два огромных мяча. — Представляешь, я еду, а они ими хлопают. — Он пальцами показал, как именно хлопали глазами лягушки. — И квакали, как бешеные. Наверное, боялись, что я их зашибу. Ещё и рот открывали. Так вот, я ведь на их домик и рухнул однажды. — Папа сделал многозначительную паузу. — А они ненормальные какие-то оказались. Вместо того, чтоб упрыгать куда, они вокруг меня собрались. Были бы кулачки — ну, точно бока бы намяли! А так прыгают просто. Ругаются, наверное, на своём лягушачьем языке. А одна мне на живот прямо прыгнула. Да ка-ак закатает языком в лоб!
Папа для убедительности щёлкнул самого Максима пальцем по лбу. И это стало последней каплей — больше Максим смеха сдерживать не мог. Живое детское воображение дорисовало уморительную картину — как папа получает длинным лягушачьим языком по лбу.
— Это ещё что, — а папа и не думал останавливаться. — Две лягушки там вообще борзые оказались. Так прыгнули на мой велосипед и так до вечера на нём и катались. А я бегал за ними по всей деревне. Думаю, сейчас в город уедут, так вообще…
У Максима от смеха начал побаливать живот. И он по малолетству даже не поинтересовался, как именно папа в итоге добыл обратно велосипед. Но то, что кататься он всё-таки умеет и без того вселяло веру в то, что всё обошлось. Он ещё долго расспрашивал отца, как именно две лягушки могли кататься на велосипеде. На тот на голубом глазу сообщал, что это были очень длинноногие лягушки.
Максим тогда, конечно, не научился кататься сразу после этой истории. Но потом каждый раз, сражаясь с двухколёсным другом, он представлял себе лягушек. Которые уверенно катаются где-то на папином велосипеде. И ему становилось смешно. И не страшно. Потому что он-то не дурак, и рядом с речкой кататься не будет.
Взрослый Максим почувствовал, как улыбается от нахлынувшего воспоминания. И тоски в груди становится чуть меньше. Но ровно до того момента, как пришло осознание. Что папа-то теперь с ним не разговаривает. И, возможно, никогда не будет.
Или мама…
Он тогда учился в пятом классе. И очень переживал из-за драки — учительница очень хорошо объяснила ему, какой он подлец и вообще лишний общественный элемент. И даже вызвала маму.
Дома Максим ожидал расправы. Он не думал, что оказался таким идиотом, который обидел слабого и имел наглость кого-то ударить. Почти уже даже забыл, из-за чего произошла драка. Только помнил, что тогда пребывал в полнейшей уверенности: мама в нём разочаруется. Сейчас она сидит, слушает учительницу и понимает, какой её сын плохой. А она-то думала, что он хороший. От этого сводило скулы. И холодом нависало ощущение, что больше ничего и никогда не будет как прежде.