Максим был готов к любому наказанию. Если, конечно, его ещё захотят наказывать.
Но мама пришла тогда совершенно нормальной. Ничем не подала вида, что что-то не так. Как обычно бегло просмотрела домашнее задание и приготовила ужин. Максим был ошарашен. И только уже совсем ночью, когда вернулся папа и они с мамой сидели на кухне, Максим не спал и чутко прислушивался к их разговору.
— Ты представляешь, нашего хотела во всём обвинить! А там даже в её изложении видно, что у этого Потапова шариков за роликами не хватает. Представляешь, как там на самом деле было? Я ей популярно всё объяснила, что о ней думаю — на ребёнка моего собак всех вешать! Пусть только попробует ещё примотаться. Пусть сама тогда с этой обезьяной и сидит.
Тогда с Максима будто упало что-то тяжёлое. Мама на его стороне… Несмотря на то, что он подрался, а драться вроде как нельзя. Но мама всё равно за него.
Это чувство родительской поддержки будто с тех пор и навсегда поселилось у него в груди, рождая внутри спокойствие и уверенность в любой ситуации. Даже тогда, когда он вышел из возраста, когда мама с папой за тебя отвечают.
А теперь?.. Где эта поддержка? Снова больно куснуло в сердце.
А может?.. Максим достал из кармана телефон. Одним движением открыл контакты и отлистал к тому дню, когда они ему ещё звонили. Может?..
Сердце забилось чаще. А может всё-таки позвонить? Робкая радость загорелась внутри. Но что сказать?
Пока он думал, подошёл к пешеходному переходу. Зелёный сигнал уже начинал попискивать, но Макс ещё успеет. Только что же сказать?..
Страшный, жуткий грохот раздался будто из другого мира. Возвращая на бренную землю. Ту, где есть железные махины. Тяжёлые, что киты, держащие землю. И не умеющие вовремя тормозить.
Для Максима всё стало игрушечным. И огромная машина. И возвышение перехода. И писк светофора. Да и вообще картинка стала плоской. И Макс будто потерял управление. Вообще всем. Просто почувствовал неожиданно тяжёлый удар в бок. Разве игрушечная машина может так? Наверное, Максиму всё это просто кажется. Или он тоже игрушечный. Иначе почему так легко отлетел от какого-то там толчка? И почему полёт вообще длится так долго? Когда уже?..
Первое, что он почувствовал — резкая боль в локте. Ударился о твёрдое дорожное покрытие. И будто именно она включила для Максима все краски и ощущение реальности.
Он лежит на дороге. Машина впереди тупо мигает фарами. Оказывается, этот мир полон ещё и звуками — гула, ветра, непонятной человеческой речи.
Из него будто выбило весь воздух, и теперь дышать получалось только через боль. Но получалось. Максим машинально приподнялся, чтобы встать. Но резкая, зубодробильная боль в боку оставила его на месте.
И всё-таки он был жив. Мог дышать, слышать и даже чувствовал тепло выглянувшего из-за тучи солнца. Вдруг, совершенно непонятное и необъяснимое ощущение эйфории накатало на Макса. Каким же свежим показался воздух!
Он, наконец, заметил светящийся экран телефона — тот не разбился и даже не вылетел — Макс так и сжимал его в ладони. Чёрные буквы бегущей строкой сообщали, что на вызове абонент «Папа». Значит, Максим всё-таки успел нажать кнопку вызова.
Поднёс смартфон к уху.
— Алло!.. Алло!.. Максим!.. Что с тобой?.. Макс… — надрывался искажённый папин голос. Наверное, он всё слышал — и визг тормозов, и звук столкновения и что там ещё полагается при наезде. И теперь едва ли не срывается на крик.
— Пап… — отозвался Максим. Говорить почему-то было больно. — Всё нормально, пап… Честно…
***
Кто придумал использовать для больничных стен белую краску? Явно кто-то не очень умный… Потому что белый цвет сам по себе ассоциируется со светом в конце туннеля и вообще райскими облаками. Так себе ассоциация для больницы. Особенно в связке со стерильным запахом и этими дурацкими, очень яркими лампами. Словно в операционной.
Операционная, к счастью, Максиму не понадобилась. Да и вообще всё оказалось достаточно терпимо — тормозного пути того «Вольво» хватило, чтобы сделать парню простой ушиб. Без переломов и вроде бы без повреждения внутренних органов. Хотя последнее может выявиться позже.
Но пока, с постельным режимом и обезболивающими уколами Максим чувствовал себя весьма сносно. И даже начинал ощущать скуку в одиночной палате.
Кажется, теперь уже больше переживали родители и девчонки. И даже родители девчонок — Света уже звонила справляться о его самочувствии.
Кстати, забавно было общее пересечение, когда к Максиму в первый день пустили посетителей. Наверное, все дежурили во дворе больницы, потому что ровно в 17:00 раздался стук в палату. Дверь с протяжным скрипом отворилась. Но никто в палату не зашёл. Потому что столпились около самого входа — мама с папой, Женя и Таня. И все смотрели не на больного Макса, а друг на друга. Видимо, безмолвно решали, кого и кому запускать первым. И каждый явно хотел, чтобы это был именно он. Но боёв и потасовок в больнице устраивать не принято, так что Максим просто смотрел, как четыре пары глаз непроницаемо пялятся друг на друга. В конце концов, вопрос решился по старшинству — девчонки отступили, плавно утекая обратно в коридор. В первую очередь, конечно, Женька. Возможно, Таньку ей пришлось тянуть за шкирку — Максим не видел. Так что в палате оказались родители. Конечно, из них двоих первой — мама. И тут же начала возмущаться угнетающей обстановкой дурацкой палаты. Видимо, гены пальцем действительно не размажешь. Отец же сдержанно отвечал ей, что для выздоровления нужен покой, а не весёлые стены. А сам смотрел только на Максима. С той непонятной смесью сдержанности и грусти.