Танька плавилась. От Максимовой настойчивости и Женькиной дразнящей нежности. Женька уже ненавязчиво сдвигала в сторону и ткань Женькиного воротника, и плотную резинку лямки.
Максим немного отстранился, продолжая задевать Танькин кончик носа своим. Он был всё ещё слишком близко, но Таня хотя бы могла дышать, выпуская воздух между раскрытыми губами. И потянуться руками одновременно к его животу и Женькиной талии тоже смогла.
Стало очень жарко. Как на вулкане. Хотя и когда и кто из них бывал на вулкане? И вообще — какой есть способ совладать с жарой? Только раздеться…
Женька сама сняла с себя блузку. Пуговицы расстёгивать уже не было надобности. Только непередаваемо медленно оголить тело. И было в это медленном оголении что-то запретно-волнующее — совсем не такое, как шутливое дёрганье Таньки сразу всего пуговичного ряда.
Рука Максима стала беззастенчиво проходиться по Танькиной талии, норовя нетерпеливо сжать плоть. А потом Максим и вовсе взялся за её подол, свернувшийся комом у самых ягодиц, и дёрнул вверх. Таньке оставалось только ощутить животом мурашки от внезапной комнатной прохлады и задрать руки. И остаться совсем без платья.
Взгляд Максима расстроился — будто он не мог решить, на кого из девушек смотреть и решил на время уйти в себя, чтобы не перегрузиться. Но руки-то помнили. Сами собой прошлись по девичьим спинам, особенно чётко останавливаясь на прогибах, переходящих в ягодицы. И, дабы не терять лишнего времени, дёрнули со спины вверх футболку. Свет на короткий миг погас, а мышцы живота по инерции сократились от прикосновения — Женькиного или Танькиного, непонятно.
Два полностью обнажённых тела прильнули к нему с обеих сторон. По всему телу подступила нетерпеливая, жёсткая волна. Женькины губы знакомо сомкнулись на мочке уха, вызывая физическое желание наклониться к ней ближе, пока резкая волна не уляжется в теле. Танькины губы робко и влажно легли на его щёку.
Максим почувствовал себя большим. А двух девушек, ласкающих его — очень маленькими. Если сжать объятия чуть сильнее, то кажется, будто можно и раздавить от большой любви. Но Максим не будет этого делать.
Поначалу касания к своему телу разделить сложно — они сливаются в единую волну, несущуюся по телу и поднимающую член эрекцией. И то, что узкая Женькина ладонь легла ему на глаза, закрывая от комнатного света, задачу не облегчала.
Но постепенно Максим смог настроиться. Плавные и ровные движения — Женькины. Её рука уже много раз исследовала и знала всё его тело. А вот рваные и будто пугливые, зайцами перескакивающие с одного места на другое — Танькины. Очень заметные, на самом деле, на Женькином фоне. И очень волнующие. Будто скромные.
Тело нагревалось всё сильнее. Чтобы не задохнуться от этого жара, Максим сгрёб Женькину ладонь с лица. И упёрся в её очень близкий, очень шальной взгляд. Заставивший приятно приподняться волоски на затылке. Максим раньше не припомнил у Женьки такого.
Будто бы для того, чтобы он не успел его запомнить, горячая рука Таньки скользнула по его щеке и осторожно, но требовательно развернула его в другую сторону. В сторону Таньки. Её лицо показалось Максиму тоже не слишком знакомым. Такое напряжённое. Серьёзное. Сосредоточенное. Почти злое. И потому нежное и торопливое касание к своим губам оказалось для Максима неожиданным. Но от того не менее приятным. Захотелось сразу получить всю её нежность. И Женькину тоже. Наверное, Женькину даже сильнее. Максим приник губами к её шее. К ключице. К груди. Не переставая одновременно поглаживать грудь Танькину. Ощупью оценивая её размер и тяжесть. А когда он потянулся к самой Таньке, лицо той уже изменилось.
Приоткрыв покрасневшие губы, она смотрела на него снизу вверх. Ресницы её чуть опустились, отчего в радужке исчез блеск, только тень манила к себе. Максим инстинктивно потянулся ей навстречу, но Танька неожиданно отстранилась. Потому что, продолжая неотрывно смотреть ему в глаза, стала опускаться на спину.
Крупные груди колыхнулись, расползаясь чуть по сторонам. Живот на вдохе запал. А складка между бёдер очертилась особенно ярко. Максим на автомате перевёл взгляд на Женьку, оглаживающую его живот, но так обидно не спускающуюся к напряжённому паху. А вторая её рука настойчиво и сильно легла на затылок. Секундой вжалась в него, заставляя наклонить голову вперёд, а потом змеёй-искусительницей как ни в чём не бывало скользнула вниз, к напряжённым лопаткам.