И какую сейчас реакцию надо выдать Женьке? Сказать, что всё в порядке и это даже классно? Попросить познакомить с семьёй? Наверное… Но почему-то не только язык, даже губы не двигались, чтобы натянуть на себя хоть какое-то подобие улыбки. А Женька между тем ждала, внимательно глядя на него. И с каждой секундой её ожидания Максим чувствовал себя всё хуже. Но всё равно не мог выдавить из себя никакой реакции. Даже пачку сигарет выпустить не получалось.
— Ладно… — Женька первой прервала тишину и улыбнулась. Одними губами, отчего лицо её приобрело непривычно жалкое выражение. И которое неприятно кольнуло Максима. — Я думаю, тебе нужно это переварить.
Голос её звучал тихо и заботливо. Женька поднялась с дивана, машинально поправив юбку. И попыталась напустить на себя весёлости:
— Я пока пойду домой.
Она будто ещё что-то собиралась сказать, но передумала и сама себе кивнула. И лёгкой походкой направилась в коридор. Максим сообразил подняться, только когда Женька почти обулась.
Он стремительно вышел в прихожую. Женька подняла голову. Их взгляды пересеклись. Но Максим всё ещё не знал, что хочет говорить.
Женька коротки кивнула и, не спеша, вышла за порог, не закрывая двери. Максим взялся за дверной косяк и только смотрел, как Женина высокая фигура останавливается возле лифта.
Сколько-то времени она прождала, периодически поправляя сумку на плече и не глядя на него. И только когда металлические двери лязгнули, глянула на Макса.
— Пока! — будто ни в чём не бывало улыбнулась она и шагнула в невидимую Максиму кабину. А тот ещё с минуту хлопал глазами на пустую лестничную клетку.
***
Женька себя ругала. И шла, почти не видя дороги, домой.
Наверное, не стоило ему говорить. Пока. Надо было ещё подождать. Или обронить как-нибудь случайно. Или вообще не доводить отношения до такого. Кто его знает…
У Женьки перед глазами стояло его лицо. Серьёзное. С очертившимися скулами. С как-то отяжелевшими бровями, отчего в глазах явственно проступил металл. Наверное, теперь он считает их семью сборищем извращенцев. И от этой мысли Женька злилась — кто он такой, чтобы судить? И что он вообще знает? Да и вообще — как он мог согласиться на такие отношения, если их не приемлет?
Но эта злость перемежалась с приступами отчаяния: да любой бы, наверное, отреагировал так же… Иначе зачем их всех с детства приучают врать и скрывать? Для нормальных людей это не норма. Но зачем тогда нужно было соглашаться на отношения втроём?.. Из сексуального интереса?.. В таком случае всё объяснимо — сексуальный интерес удовлетворён.
Женька беспомощно поёжилась. И уже почти подошла к подъезду. Интересно, он теперь так и останется жить в этом районе? Тогда они наверняка будут пересекаться… Ладно… Хорошо хоть родители ничего не знают.
Женька поднялась на свой этаж и, вставив ключ в замочную скважину, почувствовала усталость и тупую головную боль. Хотелось бухнуться на кровать и просто полежать.
Она открыла дверь. Тишина. Непривычная тишина. Значит, дома никого нет. Какое счастье. Но, почти сразу, как только Женька защёлкнула дверь, ей на плечи навалилась тоска. Почти что захотелось взвыть. От одиночества.
Короткие, тихие шаги. Значит, дома всё-таки кто-то есть. Женька не спешила оборачиваться.
— Ну? Как? — осторожный, с тщательно замаскированным напряжением вопрос.
Женька обернулась. Наткнулась на почти олений взгляд Таньки. И непонятно повела плечом. Танька одним движением отвела глаза. И, к счастью, больше не стала ничего спрашивать.
— Ты одна? — на всякий случай уточнила Женька, разуваясь и убирая туфли с пути.
— Ага, — немного чужим голосом отозвалась Танька. — Папа с Лерой и Вовкой уехали в парк, а маму вызвали на смену.
Повисла пауза. Вроде бы обычная фраза. Если не уточнять, кто такая Лера. И как бы всё сложилось, будь это всё по-другому.
— Что-то есть хочется. Пошли перекусим? — тихо предложила Женька. На что Танька быстро кивнула и двинулась на кухню.
Правда, за большим столом сидеть на захотелось — как-то он напоминал об их общем и глухом одиночеством. Так что вместе с чашками и тарелкой пирожных сёстры переместились в свою комнату. Хорошо, что в этом доме всегда есть пирожные. Света их вроде бы с первой беременности полюбила, и теперь они не переводились.
Песочные полоски завлекательно поглядывали на них богатым и аккуратно уложенным кремом, образующим витиеватые розочки и чуть ли не подмигивающим яркими мармеладками. Правда, недолго — Танька со всей решимостью впилась ложкой в мягкую кремовую поверхность. На ребре ложки остался гладкий маслянистый след.