– Ростовщики и фальшивомонетчики ее родня! – загромыхал Богуслав.
– Не одним ростовщичеством жив человек – иудеи заняты и ювелирным промыслом, и торговлей. Да и для вас, русских, к этому занятию нет никаких препятствий – давайте деньги в рост, да поставьте процент пониже, чем у евреев, народ к вам, русским, своим в доску, валом повалит, а почему-то почти нет желающих заняться этим доходнейшим делом.
– Русскому вообще денег не вернут! – горячо вмешался в обсуждение Ванька.
– Это свои-то? Честнейшие и набожные русские? Что ж так? Неужели русский может обмануть и обобрать своего же? Но они это, наверное, делают по забывчивости? Разве среди киевлян или новгородцев могут быть мошенники и негодяи? Никогда этому не верил! Ах, ах, ах.
Ваня огорченно покивал и тоже недоуменно развел руками – вот ведь как бывает!
– А евреям почему-то отдают – удивительнейшее дело! – завершил удар Ыыгх-2.
У меня в памяти при всем этом балагане внезапно возник кусочек из величайшего романа всех времен и народов Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита» – сцена беседы Воланда с буфетчиком.
Эти гномы просто подземные черти какие-то! И селятся, видимо, к хозяину поближе! Кусок золота неожиданно как-то неприятно оттянул руку. А вдруг даст по головушке…
Я быстро понял в чем дело, и ход моих мыслей кардинально изменился. Да гномы наши лучшие друзья! От массивной кровопотери скоро вылечат, магических способностей добавили, золотом осыпали, что еще нужно для дружбы простому человеку! Брусок ощутимо полегчал. Да, но шапку нужно все– таки начинать носить! Все, молчу, молчу…
После небольшой паузы, во время которой русаки понуро молчали, а гномы (у них же постоянная прямая связь!) видимо хохотали всем подземным царством, наш лепрекон продолжил.
– Монета, вдобавок такая известная, просто удобней в обращении и лучше идет – ее не будут перевешивать и распиливать, как простой кусок золота. Поэтому евреи ее и изготавливают. Обвеса и обмана тут никакого нет. Поэтому разнообразные дяди Соломоны охотно отчеканят родной племяннице херсонские деньги. Но в Киеве об этом лучше не рассказывать.
Серый капюшон повернулся ко мне. Я быстро понял, что нужно делать.
– Нельзя о том, что евреи льют фальшивые деньги распространяться! Всем понятно?
– Конечно, мастер! – Ваня.
– Да понятно, хозяин, я не дурак, болтать где не попадя… – Емеля.
– Не мальчик, – Богуслав Гораздович.
– Ну что ж, пора нам расставаться. Мне нравятся твои шутки, Володь, особенно про шапку. Отменить ваш поход и убить черного волхва, я, сожалению, не могу, но может быть у тебя есть какое-нибудь и другое, простенькое желание?
– Желание-то есть, да боюсь оно в этом веке неисполнимое.
– Ты говори, говори, вдруг получится. Я у антеков верховный вождь, вроде как у вас великий князь или император, зовусь Антекон Двадцать Пятый. Я еще молод, мне всего триста с небольшим лет, и ваши чувства мне понятны, а многие даже близки. Ты же всю жизнь живешь по принципу: это невозможно? А вот сейчас попробуем! И так как многое после этого удается, тебя все считают баловнем судьбы. А ты просто никогда ничего не боялся. И был всегда весел. Я нахально прошелся по твоей памяти, извини. У тебя в жизни было все – и радость, и горе, но никогда ты не падал духом, и не пускал все на самотек. Вот и сейчас – давай попробуем, а вдруг опять, на зависть всем и наперекор судьбе, получится?
Безумное желание затопило меня всего, без остатка. Забава!
– Хорошо, сейчас я подведу ее к зеркалу, и вы поговорите. У вас всего пара минут.
Сердце бешено колотилось в грудной клетке. Господи, как же я ее люблю! Вдруг появилось мерцание в воздухе, и, сквозь него, стали проступать стул и кровать в нашей комнате. И тут показалась Забава! Я вскочил, она бросилась ко мне, протянула руки, но наткнулась на что-то жесткое. Любимая усмехнулась и своим необыкновенным голосом сказала:
– Вот и дожилась одна, суженый уже в бреду стал являться…, убили, наверное, соколика моего…
– Забавушка, я жив!
Она ахнула и схватилась за лицо руками. Потом протянула их ко мне, и вновь уперлась ладонями в холодное стекло.
– Иди же ко мне, желанный мой! Будь ты хоть трижды морок, я прижмусь к тебе! Жив ты или мертв, я приду к тебе!
У нее потекли слезы. И у меня тоже…
А времени все меньше. А тут слезы глаза застят. Я не плакал с девяти лет. Возьми себя в руки, старый осел, потом поплачешь! Наплачешься еще вволю, успеешь… Я вытирал пятерней слезы и торопливо рассказывал: