Неподалеку старая тиквойя простерла толстые ветви над стеной. По ним мы перебрались на дерево, спустились и скоро уже шагали вниз по дороге под луной среди темных стволов. Имельдин расстроено молчал, потом произнес:
– Скупенек, однако, стал светоч наш Зия, ох скупенек! Трудился за королевское «спасибо»... да и то досталось тебе.– Фыркнул и снова замолчал.
...Конечно, он был вправе ждать от этого приема большего. И не за такие дела, как годовая возня с демихомом, Удачное проведение пробы на его прозрачность, король приказывал поднести отличившемуся бриллиант, изумруд или хотя бы рубин, который полагалось проглотить под аплодисменты знати; порой совсем за пустые дела. за связи. И Донесман этот долговязый мог бы в докладе – чем изощряться в оскорбительных выдумках о темнотиках – отметить надлежащим образом заслуги Имельдина. Я сочувствовал тестю.
Мое настроение тоже было неважным – и из-за доклада и оттого, что таким неблагоуханным, постыдным эпизодом завершилось очаровавшее меня зрелище «звездного вальса». Космическое зрелище, космические чувства – и... тьфу!
Но постепенно мы разговорились. Имельдин объяснил, что внутренние украшения должны держаться в пределах тонких кишок – на время их показа, во всяком случае. А эта дама, стареющая и тщеславная, возжелала одна изобразить Большую Медведицу – и тем самым посрамить соперниц. Хочешь не хочешь, пришлось программировать так, что крайние «звезды» окажутся к вальсу в толстых кишках – а от них недалеко и до прямой. Носители украшений умеют сокращениями гладких мышц живота удерживать драгоценности в нужном месте некоторое время, но всему есть предел. К тому же дама своими «линзами» старалась подать себя покрупнее, тужилась. Вот так и получилось.
– Нужно было что-то крепящее ей дать,– сказал я.
– Крепящее? – встрепенулся Имельдин.– А что это? Оказалось, что «лучший медик Тикитакии» ничего не знает ни о крепящих, ни о слабительных средствах! Впрочем, если здраво подумать, удивляться нечему: на острове в ходу медицина для здоровых, а в ней лекарства не в чести. Может, когда-то и знали, да забыли за ненадобностью.
Читатель поймет, с каким удовольствием я на ходу прочел тестю лекцию об известных мне крепящих и слабительныхснадобьях: наконец-то я знаю то, чего здешние медики не знают! И пусть мое знание идет от немощной европейской медицины для больных, а вот пригодилось. Я сообщал ему о свойствах дубовой коры (дубы обильно растут на острове) и дубильных препаратов, об остро-кислых крепящих смесях, о зверобое, чернике и иных ягодах. Затем, перейдя на слабительные, рассказал о действии глауберовой соли и сернокислой магнезии, о самом популярном на кораблях слабительном средстве – морской соли; не забыл о касторовом и миндальном масле, об отварах ревеня, крушины... Имельдинслушал с большим вниманием, задавал уточняющие вопросы.
И только когда мывошли в ночной город, я вспомнил:
– Послушай, но почему так оскорбилась эта «мадам Орион»? Я ведь только и хотел узнать, как она наблюдала неразличимые глазом детали созвездия. И ты ее поддержал, вспомнил Агату... при чем здесь она!
– То есть как «при чем»?! – тесть остановился.– Как это – «при чем»?! Постой...– голос его упал,– значит, вы с Аганитой еще не...?
– Что мы «не»? – я тоже остановился.– Мы не «не», мы да. У тебя вон внук растет, Майкл.
– Да это-то я заметил. Значит, вы еще не... Ну, конечно, откуда тебе знать! А она постеснялась. И я поделикатничал, дурак старый, не спросил, как у вас с этим, не хотел вмешиваться... Значит, и каталог вы еще не начали? Какая же цена тому внуку!.. Ой-ой-ой! – Имельдина не было видно, но, судя по голосу, он взялся за голову.– Бедная моя девочка!
– Почему бедная? Во что вмешиваться? Какой каталог? Что мы «не», можешь ты объяснить!
– Что теперь объяснять!.. Как, по-твоему, для чего в вашем мезонине раздвижная поворотная крыша?
– Для прохлады,– уверенно сказал я.– Мы пользуемся.
– Идиот,– так же уверенно произнес тесть.– За кого я отдал свою дочь! Бедная Аганита! – Было похоже на то, что он снова схватился за голову.
– Послушай, не мог бы ты более внятно выразить...
– Сейчас нет, это возможно только на внутреннем тикитанто. Отложим до утра. Но имей в виду, Барбарите ни звука: испепелит.
И по интонациям я понял, что это не иносказание. Испепелит.
Предмет, который объяснил мне – и преимущественно не словами – следующим утром Имельдин, когда мы уединились в роще тиквой, действительно оказался столь тонким и деликатным, что я не уверен, сумею ли передать все это читателю. Для многого и слов не подберешь.