– Он совестливый конечно, вроде, любит меня, а мечтать будет о ней. В постели, чтобы завестись, будет представлять Людкино мраморное тело, ее налитую грудь и крутые бедра, а сексом заниматься со мной. Чего там, она на самом деле хороша! Была бы я мужиком, тоже бы в нее втюрилась. Правда, с чудинкой она, так это тоже нравится мужикам. Надо же, не постеснялась перед всеми раздеться, а мой-то так и съедал ее глазами, да и не только мой, все! А разве это любовь, когда живешь с одной, а мечтаешь о другой. Это же надувательство, вранье! Кругом ложь! Вон спит, уткнулся в ее голову, и во сне, небось, ее видит. Всего год, как женаты, а уже вранье, даже хуже, чем вранье, он ведь правду говорит, что я не имею такого тела, как у Людки.
Таня продолжала разглядывать спящих мужа и Люду.
– Ишь, специально откинула голову назад, знала, что сзади мой Володька сидит, чтобы он любовался ее волосами. А он воспользовался, что я заснула, и прильнул к ее голове, небось, и волосы поглаживал.
Татьяна накручивала себя, продолжая рисовать страшные картины измены мужа.
– Как бы я хотела накрутить ее лохмы на руку, да оттаскать как следует, чтобы не уводила чужих мужей.
Автобус резко затормозил, Володя проснулся, с брезгливостью скинул с себя чужие волосы.
– Что это на мне! – возмущенно произнес он.
– Как что, это волосы твоей Венеры.
– Фу, какая гадость! Я заснул и ничего не чувствовал. А знаешь, что мне снилось?
– Догадываюсь!
– Нет, ни за что не догадаешься. Мы с тобой держались за руки и бежали по полю совершенно голые, а трава вперемешку с цветами была высокая-высокая, и щекотала нас, а мы смеялись.
– Это Людкины волосы тебя щекотали.
Володя обнял жену и прижал к себе.
– Злючка моя, я же по тебе с ума схожу, быстрее бы домой!
«Все-таки Людка его возбудила, – продолжала себя изводить Таня, – но с другой стороны, он же меня хочет. Ну ее к черту, эту Венеру-искусительницу. А Володьку своего никому не отдам!»
Автобус остановился. Таня с Володей, взявшись за руки, почти бежали в свой дом.
Фраза
Алька шла между домами, сокращая дорогу, когда пронеслась стая собак, оббегая ее с двух сторон. «Семь штук!» – насчитала Аля, сжавшись от страха. Собаки бежали молча, но очень сосредоточенно, то сбиваясь в кучу, то разбегаясь парами, будто еще не определившись. «Собачьи свадьбы», – подумала невольно, а потом вспомнила уже о своем, вздохнула так жалостливо и обидно, что еще немного – и расплачется.
Да и было от чего!
Сашка, любимый и, как казалось, надежный, так ее обидел! Все было хорошо в тот вечер, они сидели перед телевизором обнявшись, щелкали пультом, на экране то стреляли, то целовались. А он возьми и спроси:
– А ты помнишь свой первый секс?
– По любви?
– А какая разница?
Тут бы прислушаться к его интонации, ответить похитрее, а Альку понесло в воспоминания. Саша молча слушал. Алевтина рассказывала самому близкому человеку свои тайны, как несовершеннолетней девчонкой влюбилась в женатого, лет на пятнадцать старше, как он, понимая ответственность, доводил ее до наслаждения «по-другому», как она оберегала свою девственность от пацанов, сжимая ноги до боли. Как все-таки влюбилась в девятнадцать и уступила некому Игорю, а он не поверил, что первый, – «крови не было», и тогда она пожалела, что не отдалась тому женатому. Тогда Сашка убрал свою руку и произнес:
– Ну ты и сука! – А потом добавил, – Есенинская!
Вроде сказал с легкой улыбкой, но улыбался зло, и лицом побелел. И тогда только Аля поняла, какую глупость сделала! Но было поздно, он оделся и ушел, не слыша ее укоров вслед, что, мол, сам просил рассказать.
– Ну вот, теперь я сука! – плакалась Аля подружке, неделю прождав своего парня, но он не позвонил и не отвечал на ее звонки. Про «Есенинскую» не стала рассказывать, что-то совсем постыдное слышалось в этом!
– Выручай, Верунчик!
– Я? Как?
– Скажи ему, что я страдаю!
– Не унижайся! – резко оборвала Вера, и Алька согласилась, что подруга права, что глупо ревновать к тому, что было до него!
Однако фраза не выходила из головы, все-таки написала: «Ответь, почему Есенинская?» Ответил! Только очень коротко: «Почитай Сыпь, гармоника».
Когда прочитала, сидела ошарашенная!
– Я для него не то что сука, я шлюха, стерва, которой еще и в морду надо дать! Что мне твое «прости» в конце! Не прощу! Ни за что! Ты мне вроде как душу сейчас раскрываешь? И я тебе доверилась, ты был последним и окончательным в списке моих любовей!
Обида захлестывала Алю так, что не сразу почувствовала толчки в ногу, повернула голову – собака! Она узнала ее – одна из той стаи.