День незаметно сдал позиции ночи, луна, полная и прекрасная, украсила собой небосвод, пиршество продолжалось, и вдруг над полем раздался зычный голос одного из шаманов, который встал, потряс бубном, привлекая внимание соплеменников, потыкал в разные стороны посохом, указал на небо и начал что-то вещать — эмоционально и как-то …пафосно.
Вилма не сразу поняла, почему внезапно стали стихать разговоры вокруг, а народ, прислушиваясь к монологу шамана, начал переглядываться и, как ей показалось, даже насторожился или … напрягся. Складывалось впечатление, что происходит что-то необычное, нестандартное, судя по проступающему недоумению на лицах ближайших соседей. Как же плохо не понимать чужую речь!
— Таалай, что такое? Кто этот дядька? О чем он говорит? Что-то нехорошее, да? Ты понимаешь, что происходит? — потребовала объяснений Вилма, заметив растерянность и … беспокойство (?) в глазах обычно позитивного степняка.
Тот медленно перевел взгляд с декламирующего нечто явно особенное шамана на девушку, сглотнул и забормотал:
— Не. Не..знаю… Так не бывает… Не было… Боорчу… Ээээ…
— Так, Таалай, успокойся, сосредоточься! Перевести можешь самую суть? — разволновалась Вилма, потому что на поле вышел Чонэ и встал перед шаманом — прямой и …строгий. Его вызвал Боорчу? Что за дела?
Главный шаман напыщенным, с нотками язвительности или издевки, тоном чего-то требовал от парня, а тот сжимал кулаки и отвечал отрывисто, но категорично, чем злил вопрошающего и определенно усугублял свое положение. По мере продолжения диалога между Чонэ и стариком громкость их голосов нарастала, как и изумление публики, вслушивающейся в скандал — ничем иным происходящее быть не могло.
Сидящие неподалеку три других шамана тоже начали переговариваться между собой и явно поспорили, чем подлили масла в огонь нетерпения наблюдателей.
Таалай все никак не мог прийти в себя и перевести для попаданки слова конфликтующих, Вилма же от непонимания ситуации начала терять терпение. То, что происходит нечто из ряда вон, она уразумела, более того, интуитивно подозревала, что шаман задумал какую-то гадость по отношению в «волку», на что недвусмысленно указывало злорадство на лице инициатора, закаменевшее тело парня, притихшие степняки и переругивающиеся коллеги заводилы.
— Таалай, черт тебя подери! — зашипела Вилма. — Говори, или я сейчас….
Тут голос подал Гришка, протиснувшийся откуда-то сбоку (он ходил за водой по просьбе Вилмы):
— Барыня, жуть! Боорчу требует изгнать этого парня и его родню из… степи, если тот не согласится стать его учеником! Или вообще … проклянет его за это! Мол, противится воле предков, значит…
Вилма обвела взглядом «сцену», зрителей и негромко, но четко произнесла:
— Что здесь за фигня твориться, мне кто-нибудь может объяснить?
И как ответ на ее вопрос, прозвучавший в полной тишине, к диалогу присоединился один из шаманов, что-то спокойно спросивший у важно обходящего замершего Чонэ и тыкающего посохом того в спину, живот, голову Боорчу (так вот ты кто, дядя?).
Слова нового участника спектакля не понравились Боорчу — он запнулся, фыркнул, что-то еще буркнул и махнул рукой, мол, я свое сказал, а уж дальше… Зато Чонэ вздрогнул, немного расслабил плечи и обвел соплеменников пристальным взглядом, под которым они стали опускать глаза и отворачиваться. Боорчу снова начал угрожающе шипеть, потрясать бубном, а второй шаман произнес (повторил?) несколько фраз, в которых слышалась… укоризна? По отношению к кому?
Над полем висела луна и тишина. Шаманы мерялись взглядами, степняки вздыхали, шушукались, где-то в толпе слышался сдавленный женский плач, а вытянувшийся в струнку молодой беркутчи молчал, устремив взгляд в никуда, но от его фигуры веяло непоколебимой решимостью …не сдаваться? Почему пришла в голову попаданке такая мысль?
Минуты шли, мизансцена не менялась, только шаманы между собой вели словесную дуэль, очевидно не надеясь на достижение компромисса, судя по уверенно-надменному голосу первого и настойчиво-увещевательному тону второго. Народ безмолвствовал, как обычно…
«И во что мы тут играем, люди? Как говорится, вечер перестает быть томным» — подумала Зуева, все острее ощущая неправильность происходящего и крепнущую уверенность в том, что хорошим финал праздника вряд ли будет…