Несколько дней Александр Михайлович посвятил знакомству с содержанием пухлого пакета, состоящего из требующего подписания соглашения о взаимодействии империи с народами Великой степи (толково составленного и очень даже выгодного обеим сторонам), подробного отчета коллег о посольских делах, характеристике нового правителя и его окружения, описанию природы и нравов народов, размышлений о перспективах сотрудничества и планах на посещение территорий Джанго с целью сбора сведений по его внутренней ситуации.
Помимо обработки сугубо служебной информации, изложенной четко и объемно, с интересными замечаниями и советами опытных дипломатов, графу пришлось потратить время и на обдумывание просьб корреспондентов, коими они получателя прямо-таки озадачили, поскольку касались вопросов, мало связанных с их непосредственными служебными делами.
А главное, оба уважаемых сановником сослуживцев если не требовали, то настоятельно рекомендовали графу Ромоданову обратить внимание на личность баронессы Штурц и, отринув предубеждения, переговорить с девушкой (как бы между прочим) по указанным в отчете темам. Мол, можешь быть приятно удивлен.
Ромоданову предстояло посодействовать в закреплении титула за ее детьми (особы указом, учитывая обстоятельства ее замужества), выплате ей вознаграждения за вклад в успешное проведения первого этапа миссии, о чем коллеги в один голос заявляли и на что надеялись, и выяснить, по возможности, истинное происхождение баронессы.
Против первых ходатайств коллег у Ромоданова особых возражений не возникло, исходя из полученной информации и долгих размышлений, да и не стоили те просьбы больших усилий с его стороны — подать грамотно и всё.
Предложение же исследовать кровные связи провинциальной барышни графа распалило, поскольку осталось у него от баронессы Штурц смутное впечатление чего-то знакомого еще тогда, зимой, во время ее визита в министерство. Выходило же теперь, что не у него одного девушка вызвала интерес именно своей неординарной внешностью и тайнами появления на свет.
«А не пустить ли мне по следу Алешку? С его умением представляться неопасным балаболом, тягой к авантюрам и многочисленными связями в свете вероятность добычи нужных сведений без излишнего привлечения внимания может быть выше, нежели даже у сыщика…» — подумал граф и озадачил брата загадкой, пробудив в том азарт охотника.
Так как степняков никто не ждал, у графа Ромоданова была приличная фора: сама баронесса просила дать им возможность перевести дух после долгой дороги, у государя в расписании на ближайшие дни не имелось «окошек», брат просил не ограничивать его изыскания строгими рамками. В общем, запас времени для осуществления подготовительных и розыскных мероприятий имелся, чему Его Высокопревосходительство был весьма рад.
«Застолбив» краткую аудиенцию у императора в начале сентября, систематизировав информацию для императора и оформив все нужные бумаги, старший Ромоданов с нетерпением ожидал результатов расследования, предпринятого младшим.
К вящему удивлению братьев, итогом аккуратных переговоров тут и там, неофициальных визитов к кое-кому и кое-куда и всякой прочей сопутствующей деятельности стала практически 100 %-ная вероятность принадлежности странной баронессы Вилмы Штурц к княжескому роду Глинских.
То ли за давностью лет тема перестала быть жизненно важной, то ли возможностей «нарыть доказательства» у младшего Ромоданова, в отличие от Куницына, оказалось больше, то ли просто пришло время сбросить покровы таинственности с событий тридцатилетней давности, но история происхождения приёмной дочери Ваньки Штыря для Ромодановых открылась со всей очевидностью: Вилма Ивановна Штурц есть признанный умершим в младенчестве, но освещенный браком плод непризнанной любви аристократа Василия Голицына и танцовщицы Изабеллы Хименес.
Подтверждением открытия были сохранившаяся у поверенного скончавшегося от малярии (заразился в одном из заокеанских морских походов) три года назад князя Голицына переписка с Хименес и их совместная миниатюра, чудом не попавшая в руки матери князя, покойной уже монахини Евпраксии, которая перекупила когда-то младенца у кормилицы и сдала девочку в городской приют, о чем на смертном одре повинилась духовнику и оставила заверенное им письмо для родни, записи в приходской книге о крещении рабы божией Веры (!), в миру — Вилмы Глинской-Хименес, невнятные упоминания детей князя о предсмертном бреде отца, касающегося его сожалений в отношении потерянной дочери любимой Изабо, а также отрывистые воспоминания некоторых свидетелей тех событий.