— Да, один умер в уверенности, что нет дочери в живых, вторая до смерти молчала, и в посмертии тоже. Ах, да Бог им судья! Не хочет девушка, ну и ладно! А что там про собак такое Меньшиков написал?
Ромоданов оживился и поведал императору идею об использовании особых собак для, так сказать, хозяйственных целей, потом упомянул забавный стиль письма баронессы, исключившей из использования повторяющиеся буквы, существенно упрощающие грамматику языка, помощь в создании письма для степняков как жест доброй воли….
Собеседники просидели за информативным разговором до поздней ночи и разошлись вполне довольные ее итогами, имеющими далеко идущие последствия для многих.
Глава 62
Пока парни знакомились со столицей, Вилма имела долгую и вполне содержательную беседу с хозяином дома, во время которой они обменялись мнениями по перспективам сотрудничества с жителями восточных окраин, пусть пока и не занесенных на карты империи, прошлись по тематике образа жизни и вероисповедания кочевников, затронули состояние здоровья пожилого графа Меньшикова и возможности возглавляемого им посольства посетить земли Джанго, коснулись и необычного для дипломата вопроса о служебном собаководстве (видимо, упомянули коллеги в своих письмах брошенную Вилмой идею).
Разговор Ромодановым велся в доброжелательной манере, Вилма чувствовала себя спокойно, делилась мыслями без опасений нарваться на снобизм сановника или недоверие к собственному рассудку с его стороны. Он ей понравился, этот потомственный аристократ и опытный бюрократ, умеющий слушать и слышать.
Один момент напряг обоих — это упоминание о кровной родне предшественницы: граф замялся, но поделился результатами изысканий, проведенных по личной (спровоцированной, скорее всего, Яковом Куницыным) инициативе, а Вилме пришлось ответить жестким отказом на предложение восстановить законные права доставшегося ей в наследство тела, что поразило собеседника (несильно, правда, как-будто для него категоричность Вилмы не стала новостью), но не привело, слава Богу, к конфликту между ними.
— Я благодарю Вас, Александр Михайлович, за хлопоты, хотя считаю их совершенно лишними! Прошу прощения, но менять что-либо в своей нынешней жизни я не хочу и не буду. Пожалуй, в Киржач, в монастырь, только съезжу и только ради того, чтобы исполнить волю покойной княгини. В остальном предлагаю закрыть эту тему навсегда — глядя прямо в глаза смущенному графу решительно заявила баронесса Штурц. И Ромоданов, вздохнув, согласился. Может, оно и лучше, так-то.
Собираясь в Москву, Вилма уложила в багаж пошитое матерью Тэмушина платье — то, первое, свекольно-фиолетового цвета, и тебетей к нему, и купленный рубиновый комплект. Зачем оно ей, Вилма не думала, просто по наитию действовала.
Зато позже похвалила свое подсознание, подтолкнувшее принять такое решение, поскольку наряд степнячки как нельзя лучше подошел к визиту в Кремль — по ее мнению: не выбивалась русская жена младшего «краснознаменного» княжича из дресс-кода делегации кочевников. А именно так она себя среди парней и чувствовала, что было неожиданно, но, по ее внутреннему состоянию перед аудиенцией у императора, показалось правильным.
Когда Чонэ увидел ее в этом наряде, на миг остолбенел, потом расплылся в широкой белозубой улыбке и достал откуда-то из торбы, захваченной, как и остальными соплеменниками, из усадьбы (Вилма честно не спрашивала, что в них везли степняки) пару золотых широких браслетов и надел на запястья жены, после чего, также довольно улыбаясь, заплел ей две косы и набросил на голову, поверх тебетея, тонкий шелковый шарф в тон платью.
— Интересно, откуда ты знал, что я оденусь именно так? — шепнула Вилма и получила в ответ лукавый хмык и… поцелуй.
Реакция остальных в компании была аналогичной: шок, улыбки, довольство. Граф же спрятал в усах удивленную усмешку, но больше ничего не сказал.
«Вот и правильно! Необычно, провокационно, зато в ансамбле с новой родней! Заодно и женскую моду степняков продемонстрирую государю — для общего, так сказать, развития» — хохотнула про себя попаданка.
Она вообще испытывала какое-то непривычное для себя возбуждение, пока шла за графом по внутренней территории Кремля мимо колокольни Ивана Великого, пересекала Соборную площадь, любуясь величественными Архангельским и Успенскими соборами, направляясь к Грановитой палате и поднимаясь по ее ступеням.