У Зуевой в голове что-то щелкнуло: Стешка кузнецова, про неё гостья Матрёны говорила! Эта она убивалась по насильнику Вилмы!
Дальше произошло то, чему и сама попаданка была неспособна дать объяснение, будто вел кто: прямо перед её лицом мотался конец толстой косы разгневанной девицы, что толкнула её и угрожала. За него Зуева и схватилась, быстро намотав чужие волосы на своё запястье, а потом со всей силы дернув вниз.
Не ожидающая сопротивления жертвы, Степанида (так, вроде?) кувырнулась на землю, а Вилма вскочила в мгновение ока и уселась на неё, поверженную и растерянную, сверху, не выпуская из руки косу грубиянки. Товарки девицы дружно охнули, загомонили, но на помощь не спешили, наоборот, отпрянули, открывая вид на сцепившуюся пару другим зрителям.
Действительно, картина маслом: перед храмом одна прихожанка в нарядном сарафане лежит на земле, в пыли, другая — сидит на ней верхом, намотав косу первой на руку и приблизив к лицу лежащей свое, пламенеющее гневом, медленно шевелит губами, отчего у поверженной глаза раскрываются все шире, а рот превращается в букву «О».
— Ессслиии тыыы, мрааазсссь, ещщёооо раззсссс посмееешшшь троонууть меняаа …. — змеёй шипела Вилма в лицо офигевшей Стешке. — Ходи и огляяядывайссссяааа, поняла? А мусосссор тот мне и с приплатой не сссдааалсссяаа, усеклаааа, кууурва?
Вилма дернула косу противницы еще раз так, что у той слезы из глаз брызнули то ли от боли, то ли от стыда и злости, поскольку вокруг них собралась толпа покинувших храм прихожан, с жадным любопытством обсуждавших невиданное побоище, в котором первая красавица на деревне была унижена чернявой колченогой замухрышкой.
То, что зачинщицей была кузнецова дочь, ни у кого сомнений не возникало: Степанида славилась красотой и капризным задиристым нравом, за что была любима парнями и ненавидима пострадавшими от её насмешек и подстав односельчанками. А тут она — и в пыли валяется! Достойная поза!
— Тыыы всссёёоо усссвоооилаа, прынцессскааа деревенская? — снова прошипела Вилма и, дождавшись кивка поверженной и напуганной противницы, скинула с руки косу местной королевы, оперлась руками об её пышную грудь, встала, отряхнула пыль с подола сарафана и, перекинув через лежащую левую ногу, медленно двинулась к обомлевшему Ивану Карловичу, стоявшему в толпе вместе с усадебными слугами. Но не дошла, начав оседать в глубоком обмороке…
«А вдоль дороги мертвые с косами стоять… И тишинааа» — голосом Савелия Крамарова подумала Зуева, уплывая в беспамятство от напряжения, слабости и шока от собственного поступка…
Организм взял тайм-аут еще на несколько дней, которые Вилма снова провела в избе травницы, маясь от «нервной горячки», как определил уездный доктор её состояние.
— Сильное потрясение перенесла Ваша воспитанница, барон... — пожевал губами эскулап. — Оно, помноженное на … Сами понимаете… Да… Пусть отлежится, отоспится, хорошо питается. Матрёна не хуже меня знает, что делать. Организм молодой, справится.
Пока странная чернушка приходила в себя, главной темой всех сельских разговоров был случай у церкви. Удивительно, но внезапное исцеление от немоты бариновой «ведьмы», поспешный отъезд из деревни семьи местного красавца и бабника Тимофея, неприличное поведение кузнецовой дочери сельчане связали воедино и вынесли вердикт: это «жжжж» неспроста!
Отцу Викентию пришлось не раз напомнить пастве о грехе словоблудия и притче о Магдалине, которую защитил Спаситель от побития камнями, наложил на приход малую епитимью (отказ от причастия на неделю), чем немного снизил интенсивность обсуждения.
Однако для некоторых этого оказалось недостаточно, пришлось вступить в дело бароновым людям. Светские аргументы подействовали эффективнее: через пару недель, когда Вилма смогла ходить на службу, шепотки в её сторону не звучали или замолкали на подлете.
Степанида от своего демарша пострадала больше: уважаемый кузнец впервые в жизни поднял на любимую дочь тяжелую руку.
— Опозорила! На весь свет опозорила, лободырня! Это ты волочайка, а не Вилька! Говорил, не встревай за Тимоху, чтоб ему пусто было, курощупу! Ты на кого рот раззявила, ветрогонка, а? Отсель из дому ни шагу, на Покров в Гриднево замуж за сына тамошнего мельника пойдешь, давно он просит! Хватит, нагулялась, свербыгузка! Мать, следи за ней — выкинет чаво, обеим не спущу! — хлопнул в сердцах дверью кузнец Пахом, а бабы в доме завыли от злости, жалости и страха: за любой проступок спокойный отец семейства голоса не повышал, предпочитая легкую затрещину или лишний урок (задание) по хозяйству задать…