— Воистину, узрела ты, Виля, лик Божественный! Отметила тебя сила небесная! Теперича живи, как приказано! И веру в сердце держи завсегда! И крест-то не сымай, сколько уж я тебе говорила! Он, крестильный, тебя и спас, знать! Поняла?
— Хорошо, Матрена, больше не буду снимать… Надо ли мне говорить о том? — осторожно поинтересовалась попаданка.
Матрена минуту соображала, а потом решительно заявила:
— Только барину! Ни к чему другим знать! Я сама обскажу Карлычу, что ты …запамятовала многое. Так оно и лучше! Вот поправишься совсем, да и начну тебя бабским уменьям учить! А уж барин пускай в остальнем подсобит! Вот правду бают: не было счастья, да несчастье помогло! Всему научу, приоденем тебя как должно, комнатку обустроим девичью… А то живешь как… дикарка-нехристь — смутилась неожиданно травница, а Вилма выдохнула — прокатила версия!
Иван Карлыч, как понял, что найдёнка говорить-то может, уж и не знал, куды её посадить да чем накормить — так обрадовался. Может, потому и не стал до Афони с семьей докапываться чрезмерно: ушли и ушли, пёс с ними!
Вслед за предводителем новость об исцелении и своевременном «обеспамятствовании» «дочери полка» также оптимистично была воспринята и остальными усадебными жителями, увидевшими в том перст божий и показатель их движения к улучшению собственной кармы (пусть даже и без использования этого термина).
Вилма посмеивалась про себя над суетой мужиков в усадьбе вокруг своей новой тушки, но старалась особо не вскрываться: вела себя тихо, возилась с Мухтаром, отъедалась, отсыпалась и … присматривалась, пытаясь осознать, куда попала и как тут все устроено.
Довольно быстро она поняла, что от предшественницы ей досталась память тела и чувств, но не знаний, увы. По случайным репликам обитателей господского дома и Матрёны, у попаданки сложилось впечатление, что немая хромоножка Вилма со скотиной управлялась лихо и лес любила, а вот к учебе была не склонна, как и к большинству дел по дому. Её и не трогали, боясь навредить блаженной еще больше.
Так что показывать интерес к науке в виде книг или вопросов обо всем на свете пришлось крайне осторожно и постепенно. За этим у Зуевой дело не стало — терпения у неё всегда было вагон и малая тележка. Обойдемся пока бытовухой, решила она.
А вот «пощупать» местных ей было охота сильнее: что за люди рядом? Сам половой состав усадебного населения её не напрягал, но вопросы имелись. Что-то подсказывало попаданке — она среди бывших «джентльменов удачи»: словечки специфичные проскальзывали, повадки такие… ну, говорящие… А может, и генетика подталкивала — есть, увы, у части русских тяга к эдакой романтике… Что поделаешь, из песни слов не выкинешь, мы бы и рады… Вот витало в воздухе нечто от шансона Круга про Владимирский централ и ветер северный…
Жившие в усадьбе мужчины по возрасту варьировались от сорока до пятидесяти лет, все были какими-то неприметными — мазнешь взглядом да тут же и забудешь, тем более, что одевались они однообразно, мастью тоже были похожи, носили прически «под горшок» и разной степени густоты бороды, все время чем-то занимались, глаза не поднимая, за ворота выходили редко… Ну чисто монахи! Разве что пан Адам, управляющий, да богатырь Фрол выбивались внешностью из массы усадебных насельников.
Первый обладал прямо-таки классической красотой английского денди: выше среднего роста голубоглазый блондин, стройный, поджарый, с длинными пальцами пианиста (он, кстати, под настроение неплохо играл на имевшемся в доме инструменте) и проницательным взглядом, прятавшимся за густыми светлыми ресницами, двигавшийся неслышно, плавно, говорящий вкрадчивым баритоном, от которого, как предполагала Вилма, у дамочек, должно быть, случались всякие нескромные фантазии...Чем-то он напоминал попаданке актера Олега Видова.
А вот бугай Фрол, как в шутку именовали собратья телохранителя барона, ассоциировался с былинным Ильей Муромцем: здоровенный, с пугающим поначалу рваным шрамом на круглом простоватом лице, добродушнейший со своими паря, гнущий пятаки и подковы смеха ради, являл собой реплику другого советского киноартиста — Бориса Андреева, запомнившегося Вере Владимировне ролью корабела в фильме «Большая семья» и того мифического героя, с которым она и сравнивала Фрола. Он и говорил баском, и переваливался медведем при ходьбе, что наводило на обманчивую мысль о его неповоротливости и неуклюжести. Однако Фролушка при нужде превращался в смертоносного гиганта с пудовыми кулаками и реакцией кобры.