— Зачем тебе… знать?
— Да берегов ты, голуба, не видишь, похоже… Уж который раз… Я ж тебя предупреждала летом… А ты не усвоила урок… Плохо Вы дочку воспитали, Акулина Евсеевна: дерзит, кому не надо, уважения к чинам и званиям не имеет, как и к себе, коли позволяет её мордой по полу возить… Тяжко будет тебе, будущая мельничиха, в чужом дому-то, такой несдержанной снохе… — морализаторствовала Вилма, сопровождая слова дерганьем косы поверженной молодухи.
— А тебе …и вовсе замужество не светит, ведьма! — прорычала глухо Степанида. — Порченная ты, нечистая! Мало хромая да уродливая, непотребная ты теперь, негодный товар…
— Замолчи, межеумка! — цыкнула Акулина на дочь. — Простите, барыня! Моя вина, не доглядела я за ней… Балованная она, несдержанная…
— Да мне-то что с того? — хмыкнула Зуева. — Вам теперь хлебать полной ложкой стыд за такую вот — она опять дернула Степаниду за косу — дурынду. Видать, когда Господь ум раздавал, ты, Стешка, в очереди за сиськами стояла… Поздравляю с НИМИ и тебя, и мужа твоего… будущего! — громко закончила Вилма и услышала сдавленный смех от двери: там толпились парни, среди которых — злой как черт Филимон, брат Стешки (похожи, надо же).
— Ладно, я сегодня добрая — съехидничала Зуева, встала, все еще держа в руке волосы лежащей на полу красавицы, вызвав у той всхлип, после отбросила толстый плетеный жгут и встряхнула запястьями.
— Забирайте дочь, Акулина Евсеевна, лечите личико… дорогой невесте, а я, пожалуй, пойду. Хватит с меня Вашего гостеприимства. Да, вот еще что, Степанида Пахомовна… — Зуева от двери, где уже не было мужиков (тактично свалили), повернулась к женскому собранию и обиженке.
Стешка успела принять сидячее положение: щека, содранная о половицы, наливалась краснотой, глаза метали молнии, но рот девка открывать не решалась под строгим взглядом матери.
— Спросить хочу давно: откуда ты знаешь, что я якобы порченная, а? Свечку держала? Или по себе судишь? — все присутствующие затаили дыхание, а Степанида едва заметно дернулась. — И о моем замужестве не печалься, ты со своим разберись… Счастливо оставаться, люди… добрые!
Собиралась Вилма, сдерживая дрожь ногах и глубоко дыша, одна: Дунька не рискнула пойти за ней, сжавшись испуганно в углу и отведя взгляд. Да и …хрен с ней!
Попаданка оделась, платок покрыла, посидела пару минут на сенной лавке в странной тишине и, вздохнув, покинула дом кузнеца. Провожать её, ожидаемо, никто не вышел.
«Баста, карапузики! Харэ, накоммуникативилась по самое горлышко! С усадьбы отныне — ни ногой! Уедет эта, найдется другая дура! И мне их воспитывать? Да пропади они все пропадом!» — бурчала Вилма, осторожно спускаясь по ступенькам и медленно шагая через двор к калитке.
Погруженная в свои мысли, она не обратила внимание на парней, сгрудившихся у дальней границы придомового участка и о чем-то спорящих вполголоса перед открытыми воротами во внутренний двор.
Зуева дошла до калитки и взялась за неё, намереваясь выйти на улицу, когда услышала громкое мычание и тяжелый топот за спиной.
Девушка повернулась и… обалдела: прямо на неё несся, смешно раскидывая в стороны мощные конечности и опустив вниз рогатую башку, здоровенный бык, чей хвост хлестал по очереди черно-белые бока собственной смертоносной туши в несколько центнеров весом.
Вилма застыла пустынным сурикатом, а перед внутренним взором красной строкой побежал анализ ситуации: «Бугай взбешен, его либо раздраконили, либо он не в себе… Там были парни… Филимон видел унижение сестры… ему требовалось удовлетворение, у него есть цель… он не остановится, мне конец… Убить не убьет, но покалечить может неслабо… его надо остановить…»
Она не видела ничего, кроме стремительно приближающегося представителя КРС, с каждым стуком ее сердца сокращающего расстояние между ними, на побег времени не было… И в этот миг все чувства Вилмы вдруг сконцентрировались в одно, которое вырвалось из неё хлестким, словно щелчок кнута, приказом: «Фу!!!Стоять!!!»
Попаданка бросила команду четко, громко, жестко… Вот только совершенно беззвучно для постороннего наблюдателя — она-то себя слышала! Мало того, ей казалось, что этот крик породило не её горло, а вся её суть, превратив повеление в некую звуковую волну, ударившую быка в рогатый лоб так, что тот будто на стену налетел: резко остановился в метре от девушки и тряхнул башкой, после чего уставился на человечку. Их взгляды встретились, и Вера, повинуясь неведомому посылу и глядя в глаза быку, произнесла, повторяя всплывший в памяти тон мультяшного питона Каа: «Спаааать!»