На заднем дворе усадьбы Григорьево во всю мочь глотки орал её хозяин, барон Штурц Иван Карлович, в миру — Ванька Штырь, отошедший от дел вор и картежник, выигравший сие именьице у прежнего владельца в минуту сильного душевного расстройства последнего по причине истощения финансовых запасов и тотального невезения в азартных играх.
Барон Штурц проиграл не только земли и дом, но и титул! Вернее, от имени и статуса он отказался сам, оформив это непростое решение в Геральдической палате. Причина была названа солидная: «тайная экспедиция к дикарям по указу государеву, с риском для жизни», и дабы не оставлять родные пенаты без надзора, передает он все имущественные права и титул обнаруженному внезапно брату троюродному.
Все всё понимали, конечно, но бумага стерпела, бывший барон получил солидный куш и умотал в неизвестном направлении, а справивший себе новые документы завязавший с прошлым криминальный элемент принял дышащее на ладан хозяйство под свою ловкую руку.
Отдать должное Ивану Карловичу: за дело он взялся с решимостью и отвагой, чего от него мало кто ожидал. «Дитя трущоб» проявил недюжинный ум и хватку, поднимая имение с колен, вкладывая в него немалые средства, о происхождении которых можно было только догадываться.
Ходили осторожные слухи, что Штырь был ближником безвременно помершего от «удара», сиречь, «пера в бок», местного авторитета Тихона Крота, которому молва приписывала ограбление столичного банка лет пять назад и легшего после того «на дно». Так или нет было дело, но факт гибели Тихона имел место, как и исчезновение всех его сотоварищей наряду с легализацией Ивана Штыря в качестве барона Штурца.
Новый хозяин явился в поместье не один: его сопровождал десяток крепких мужиков бандитской наружности и хромая девчонка лет двенадцати — чернявая, худющая, лохматая и вроде немая. Устроились они в доме, а девчонка — на конюшне, откуда выходила только на кухню пожрать и недалече в лес за грибами, ягодами, хворостом и еще невесть за чем. «Ведьма» — решили деревенские, и к девчонке не вязались.
Пришлые отремонтировали дом, все хозпостройки, укатали дорогу до деревни, приструнили селян, следили за исполнением последними всех повинностей, но не лютовали, чему местные объяснения не нашли, но успокоились.
Через пару лет Григорьево начало приносить доход: выросло мясо-молочное стадо, повысилась урожайность зерновых и огородных культур, сельчане зажили посытнее. Окрестные помещики перестали воротить нос от выскочки и заезжали нет-нет на рюмочку и «пульку» (доподлинно никто не знал, чем ранее промышлял новоявленный барон).
Иван Карлович, мужчина невысокий, некрасивый, но импозантный, балагур и хлебосол, гостей привечал, натуре воли не давал, и постепенно влился в здешнюю «благородь» эдаким пикантным дополнением. Несколько раз его даже пытались охмурить вдовицы и барышни-перестарки, но получали мягкий и решительный отказ: мол, звиняйте, прелестнейшие, но обет я дал — жить бобылем за грехи прежние…
Особенностью физиогномиста и психолога, коим и был бывший преферансист и щипач (грехи молодости), являлось умение привлечь к себе на службу толковых мастеров: агронома, животновода, управляющего… Видел Штырь суть человечью, вычислял тех, кто будет полезен и верен слову, пусть и не лучших кровей или вида внешнего.
Если бы досье всех его слуг и работников вытащили на свет божий, вряд ли соседи спали бы спокойно… Но! Кто ж им скажет, что агроном — беглый крепостной из Таврии, что рискнул тикать еще до государева указа, и живет теперь под чужим именем.
Или управляющий, пан Мацкявичус, с цифирью будто бог обращающийся и в нововведениях акционерных совет толковый дать могущий — это бывший убийца по прозвищу «Франт», за которым и полиция, и жандармерия гонялись, да так и не споймали..
И такие «секретики» хранил, почитай, каждый из проживающих в господском доме работников, но «на людях» все оне были благопристойными гражданами Царства Российского, в состав которого входили княжества Прибалтское, Западно-Славянское, Таврическое, Татаро-Каспийское, неизмеренное до конца Сибирское и Дальнее, Аляска, бишь, куда ссылали особ, неугодных властям.
После бучи, устроенной во всей Еуропе неким карликом Буонапартой, тамошние страны «пустились во все тяжкие»: то вольнодумствовать начнут, то революцию затеят, то на земли российские рот разинут.