Нет, женские журналы в Григорьево поступали теперь регулярно (их привозили и барон, и управляющий изо всех поездок), и толк в них для попаданки был — на сведения из этих забавных изданий она ссылалась, если приспичивало внедрить нечто такое, про что тут не знали (мелочи всякие вроде рецептов пресловутых пельменей или изготовление стиральной доски — по попаданским, так сказать, заветам), благо, в них никто, кроме неё, не лез!
Чтобы уж точно не «засветиться», Зуева оставила попытки (честно, она действительно пыталась, но бросила эту гиблую, с её точки зрения, затею за ненадобностью) освоить похожую на дореволюционную местную орфографию со всеми ятями, фитами и ижицами, а также ерами и херами: она писала так, как привыкла. Аборигены сочли это за недостаток, но некритичный: понять-то её письмена было можно, разве что …странно смотрелись слова с ошибками в окончаниях или с одной буквой на все исключения и правила. Но по сравнению с абсолютной неграмотностью Вилмы, имевшей место в прошлом, это такая мелочь, право слово!
С годами, благодаря разносторонним научным интересам хромоножки, обитатели усадьбы привыкли к предлагаемым ею новинкам, якобы (или реально) почерпнутых из статей и монографий, планомерно занимающих полки в книжных шкафах, установленных в гостиной, и Вилма, сама от себя не ожидая, что такое в ее памяти хранится, использовала достижения другого мира для изменения этого.
Например, однажды они с Мухтаром, бродя по лесу, наткнулись на высохшее болото. А это что, подумала Зуева? Это торф! И в усадьбе появилось необычное топливо и удобрение на полях с отсылкой к очень своевременно переведенной попаданкой статьей из университетского немецкого справочника о пользе сего природного ископаемого. Добытого было немного, но сам факт!
А немецким она занялась по случаю: в гостях у барона были соседи-помещики, среди них — студент Московского университета, будущий медик… Слово за слово он нахваливал достижения тамошних ученых и вообще, мол, за границей всё самое-самое. Вилма спорить не стала, но за державу обиделась и решила проверить, так ли оно на самом деле, для чего запросила у пана Адама русско-немецкий словарь (были такие издания здесь, к счастью) и, тряхнув стариной, полгода грызла забытый со школы язык, чтобы получить доступ к закардонным журналам и, опять же, справочникам. Заговорить, понятное дело, не смогла, но вот вычитывать кое-что полезное удавалось.
Вилма была постоянно занята делами домашними, учебными и творческими. Она научилась вязать, и теперь у мужиков каждую зиму были новые носки, шапки и варежки. Она освоила вполне себе шитье простых рубах и портов, художественную штопку случайных прорех и фигурных заплат на, в остальном вполне крепких, одеждах своих домочадцев. Она умело доила коров и коз, собирала валежник и прочие лесные дары (ради прогулки, но в хозяйстве все пригодится), вместе с новых садовником-энтузиастом Ильясом экспериментировала с селекцией фруктовых деревьев в приусадебном саду и экзотическими овощами — в построенной теплице. Про заготовки и прочие экзерцисы и говорить нечего.
Совершенно внезапно Вилма стала …рисовать. Толчком к развитию способности запечетлевать красоты окружающего мира и лиц «соратников» стало ее страстное желание зафиксировать ускользающие знания по собачьей анатомии — скажи кому, не поверят! Она пыталась, пыталась и хоп — однажды получилось! Дальше — больше, ведь опыт — сын ошибок трудных. За зарисовками скелетов и внутренних органов пошли цветочки-травинки для лечебника «от Матрёны» с рецептами, потом пейзажи и, наконец, портретная галерея обитателей баронского особняка. В основном ей давался карандаш, но и пастель неплохо слушалась.
А журналист проснулся во время долгих посиделок на кухне, когда мужики принимались рассуждать о былом и думах или делиться воспоминаниями о днях своих суровых. Сыграли роль и визиты в поместье знакомых хозяина из ближних дворян, пускавшихся в разговоры об интересных или курьезных случаях на охоте, обсуждения преимуществ той или иной борзой или гончей, новом ружьишке и лошадиной стати.
Вилма тихо сидела в уголке с вышивкой или вязанием и… слушала, запоминала, чтобы потом, у себя, набросать коротенькие заметки и в свободное время, под настроение, переработать эти синопсисы в небольшие рассказы типа анекдота в его изначальном смысле, то есть, занимательный, вымышленный, неизвестный описанный случай необязательно юмористического характера.