Писала она для себя, в стол, как говорится, но как-то рискнула прочитать барону, отчего тот пришел в полный восторг и потребовал не бросать писанину, поскольку «уж больно хорошо выходит, деточка».
Гордый опекун не преминул козырнуть талантом Вилмы перед корешами обоих социальных групп, к которым принадлежал — «братьям по оружию» и «благородиям». Первые разделили с лидером восторг и гордость, вторые посоветовали «пойти в народ» — издать парочку на пробу в губернском «Вестнике». И через некоторое время автор занимательных рассказов Дерсу Узала стал «постоянным посетителем» этого издания и получателем скромных, но греющих нежную творческую душу попаданки хвалебных отзывов и гонораров.
Не давались Вилме Ивановне Штурц две вещи: танцы и флирт. Первые по причине некачественной для подобного занятия обуви (официально), второй — из принципиальных соображений: замуж она не хотела категорически, а фигней страдать запросто так было …лениво. И никакие уговоры и ругань старших на попаданку не действовали.
— Иван Карлыч, дорогой ты мой человек! Не мне тебе глаза открывать на прописные истины: для всех этих мальчиков-зайчиков я — паршивая овца, хоть и с приданым! Мало того, что происхождение мутное да изъян физический, так еще и сомнительной девичьей чистоты брульянт… И никакие заверения в совершеннейшем к тебе почтении того не заменят. Ну, ты же и сам это понимаешь, так ведь? — устав однажды от ласковых презентаций опекуном очередного возможного претендента на её ливер, решила расставить точки над Ё Зуева.
— Девочка моя, Виля… Ну как же так-то? — расстроенно бормотал пожилой барон, с тревогой и озабоченностью глядя на воспитанницу. — Девушки должны выходить замуж, тем более, такие умные и красивые. Может, передумаешь, а?
— Карлыч, вот именно потому, что умная и красивая, я и не пойду за пустоголового барчука или примитивного прожектёра, которому деньги нужны, а не я. Хватит, не рви ты себе сердце и душу, хорошо? Если Господу будет угодно, пошлет мне нужного человека, а допрежь — завязывай ты с этим сватовством! Пойдем-ка лучше партейку разыграем! Разомнем серые клеточки! — рассмеялась Вилма, обняла печально надувшего губки опекуна, смачно чмокнула в лысеющую макушку и, подхватив под локоток, повела в кабинет. Вопрос был закрыт.
Так и бежали дни, месяцы, годы второй жизни попаданки Веры/Вилмы Владимировны Зуевой… В ином мире, благополучии и трудах праведных… И какие замечательные это были годы, ах! Одна приятность!
Но у всего и везде есть и обратная сторона, увы…
Глава 20
…Барон Штурц вернулся поздно ночью и сразу вызвал к себе Вилму, которая уже спала. Поднял её с постели встревоженный Фрол и, не дав толком одеться, притащил в кабинет хозяина, сам вышел и закрыл дверь. Вилма села на стул рядом с опекуном — он так пожелал.
— Прости, девочка, но времени, боюсь, у меня в обрез — Иван Карлович залпом выпил рюмку водки, стоявшую на столе, и продолжил таким серьезным тоном, что девушку мороз продрал по спине — она даже передернулась.
— Ты не говори ничего, просто слушай и запоминай, поняла? — Вилма кивнула, потому как сказать все равно ничего бы не смогла — горло сжало предчувствие чего-то страшного и неотвратимого.
Штурц заметно нервничал, собираясь с мыслями, сделал паузу, выпил еще рюмку и, наконец, заговорил:
— Вилма, облажался я, как лох, влип по самые бубенчики… Прости меня, я виноват! Но дело сделано, чего уж теперь… Сколько веревочке не виться… Черного кобеля не отмоешь до бела, сам виноват, да только не ожидал я, что и вас подставить могу, однако, к тому все идет — старик вздохнул со всхлипом, глаза его налились непролитыми слезами. — Поэтому, чтобы ни случилось, не встревай, прошу тебя, Христа ради! Сбереги себя и людей защити, не дай моей вине умножиться больше того, что есть, умоляю!
Старик (а сейчас он таковым и выглядел) трясся от сдерживаемого горького чувства, а у Вилмы неудержимо холодели руки и ноги, и деревенело все тело. Напряжение в кабинете нарастало, оно ощущалось … как кисель или паутина, мешающие дышать и двигаться.
— Ох, не о том я… Вилма, в твоей избушке, в полу, у печи справа, есть зазор в досках, под ними — схрон мой давний, я без твово ведома туда кое-какие цацки, бумаги, золотишко да ассигнации спрятал, на черный день… Усекла? Дальше… В Москве у меня давний приятель живет, купец Прянишников, бакалейными товарами торгует, адрес его запомни на словах, а перстень этот — он снял с мизинца печатку, которую Вилма хорошо знала с детства — покажешь, и он тебя устроит, как надо. Должок за ним смертный, не посмеет отказать… Магазин его приметный, на Мясницкой, к Чистым прудам ближе стоит, не пропустишь. Туды, если что, иди, а там он решит… Довериться можешь, но нос по ветру всё одно держи, и ушки на макушке…