Вилма дернулась было сказать, спросить, но барон остановил ее движением руки.
— Ты сей же час пойдешь к себе и соберешь котомку попроще, одёжу какую неброскую, документы, ну что там …И ступай на рассвете в в лес, схоронись тама! Через пару дней осторожно вернись, но не высовывайся, осмотрись сперва… Мацкявичус, авось, и без тебя, если что со мной… —запнулся Ванька Штырь (выглянула натура из-под многолетней личины).
— Милая, прости! Надеялся я на свадьбе твоей погулять, да, видно, не судьба Ваньке Штырю в своей постели помереть…
Вилма почувствовала, как по лицу катятся горячие слезы — дело плохо, вляпался опекун во что-то опасное, к бабке не ходи. Он с ней прощался, и девушка нутром понимала: это конец, без вариантов. Что-то, связанное либо с воровским прошлым, либо с так и не преодолёнными бароном пристрастиями к шулерству за карточным столом… Вилма поставила бы на последнее.
Барон встал, медленно подошел к ней, погладил по голове, поцеловал в лоб, задержавшись в этом положении на несколько секунд, а потом уже решительно и четко приказал:
— Ступай, милая, делай, что велю. И помни — никаких выкрутасов! Сбереги себя! Прощай, а там…
Вилма с трудом поднялась на дрожащих ногах, обняла барона изо всех сил и вышла из кабинета… Фрол посмотрел на неё внимательно, серьезно и, как вроде, тоже прощался…
«Господи, спаси и помилуй…» — с этими мыслями приемная дочь барона Штурца собрала немудреные пожитки, паспорт, личные деньги, украшения, взяла собак и Мухтара и выскользнула из дома, никем не замеченная... Путь ее лежал вглубь леса, к заветной избушке, дорогу к которой не мог найти никто, кроме тех, кого она решалась привести. А таковых было два человека — барон и его верный телохранитель Фрол.
Другие же, даже пройдя рядом, не могли обнаружить заимку — леший ли старался, звери ли лесные — она и сама не знала. Но факт оставался фактом: деревенские проведали об ее убежище, но найти — не нашли и искать бросили.
Вилма проверила схрон барона, общупав руками всю правую сторону пола рядом с печуркой. Там оказался немалый сундучок, прям раритет: с металлическими уголками, замком, ключ от которого лежал внутри. Содержимое впечатляло: драгоценности явно старинные, слитки золота с неизвестным клеймом, какие-то расписки, письма, перевязанные пожелтевшими ленточками, купчая на дом в Богородске (Ногинск, что ли?) и сельцо Стёпно-Луг в десяти верстах от него. Лежали там и мемуары барона с посвящением ей, Вилме Штурц.
День Вилма провела в уборке, готовке (на охоту сбегал Мухтар), просмотре бумаг и маетном чувстве тоски-тревоги, к рассвету следующего дня ставшей просто невыносимой. Собаки тоже вели себя неспокойно: подвывали, периодически вскакивали, потявкивали, что добавляло смятения в ее душу.
И она не выдержала: приказала Бэле с Тарой охранять избушку, взяла пятнадцатисантиметровый охотничий нож, подаренный Фролом (острый, с небольшой односторонней гардой, чуть изогнутый, с костяной рукоятью), засунула его в сапог, прикрыв штанами, и шагнула за порог.
— Мухтар, останешься за главного! — резко бросила двинувшемуся за ней волку, но тот не послушался.
— Ты старый уже, убежать не сможешь, если что — девушка погладила друга по лобастой голове, но зверь дернулся в сторону, отказываясь подчиниться. В его желтых, тусклых от возраста, глазах горела решимость, и Вилма не стала больше настаивать, признавая за другом право на собственное решение.
Волк подошел к дочерям, пару секунд смотрел им в глаза, словно наказывая что-то, потом глянул на хозяйку и потрусил в чащу. Вилма, вздохнув, последовала за ним.
_________________________________________
С наступающим, дорогие читатели)) От души желаю здоровья и благополучия в Новом году вам и вашим чадам и домочадцам) Спасибо, что уделяете внимание моим историям, постараюсь и впредь делиться с вами тем, что нашепчет мне фантазия! С праздником!
PS/ Уважаемые читатели, следующая глава...жестокая, прошу прощения.
Глава 21
Она подошла к дому со стороны конюшни, удивляясь какой-то ненормальной тишине: не квохтали куры, не фыркали лошади, не тявкали собаки. Вилма шла по заднему двору и напрягалась, не встретив и не услышав привычной суеты, но заглядывать в помещение не стала, гонимая вперед неясным чувством непоправимого.