Никого не удивляли бродящие меж домов куры, Вилме показалось, что она даже мычание коров слышала, лай собак из-за сплошных заборов в рост человека, разномастная публика — от голимых нищих до одетых на манер книжных дворян прохожих: все со всеми здоровающиеся, как с родными, и поголовно демонстрирующие открыто-неприязненное отношение к незнакомцам, то есть, к ней.
Вилме, привыкшей, в принципе, ко вниманию к себе, было все же крайне неуютно под настороженными и любопытными взглядами соседей, лавочников, слуг, прохожих, встречаемых во время походов в местные «супермаркеты». Если бы не сопровождение и объяснения Дуняши, она вряд ли бы решилась выйти на улицу в одиночку, а девочек с собой брать Вилма совершенно не хотела.
— Вы, барыня, не обращайте внимания, людям поговорить-то охота пуще всего, у нас тута мало чужих, вот и пялятся на вас. Тем более, Вы вона какая… — девчонка смутилась, но продолжила. — Как в особняк-то графский летом чужеземцы-то вселились, так неделю народ под оградой высматривал — дюже любопытно на них глянуть было! Уж и гоняли стражи, и пугали сами-то чужаки, а все одно лезли. Это оне еще псов Ваших толком не видали, а то бы ворота снесли — хихикнула служаночка, а Вилма для себя сделала пометку — не выпускать сук ни под каким предлогом за ворота. Пока, во всяком случае.
Грязь в доме они с Дуняшей вывозили два дня, не разгибаясь. Стряпчий по вечерам выговаривал баронессе за такое поведение, на что она ответила единожды, но жестко:
— Агафон Спиридонович, уж простите, но Вы мне не указ, а жить в свинарнике я не желаю. Как и водой сомнительного качества травиться — тоже. Не того я от сего жилища ожидала, есть вопросики к этой мадам, что бардак тут развела.
— Простите старика, баронесса, токмо я из заботы о Вас попенял на утомление Ваше от недостойных занятий. А что сударыня Гликерия Зосимовна дом запустила, то и меня смущает… Поспрашивал я тут, так мнение о ней весьма нелицеприятное… — отодвинул чашку с чаем стряпчий, внимательно посмотрел на Вилму, и та приготовилась слушать.
— Так вот. Дело с этом домом… Уж простите, что ушки Ваши нежные потревожу — Вилма хмыкнула, Агафон ухмыльнулся. — Когда покойный Иван Карлыч, царствие ему небесное, имущество-то получил, я Вам сказывал, однако проверять всё не стал, да и я, честно, смотрел лишь на подлинность бумаг, а что да как с собственно недвижимостью… — ни тогда, ни после как-то не … — замялся поверенный.
— Дело прошлое, Агафон Спиридоныч, Вы к сути переходите, чую, неспроста эту тему подняли — подтолкнула старика к продолжению Вилма.
— В корень зрите, барышня! Нехороший дом это! Не в том дело, что, прости господи, зло какое тут имеется! Не для добрых дел вдовица сей дом использует… — нотариус преувеличенно вытаращил глаза. — Молчит девка-то, знать? Ну, оно и правильно, кто ж на хозяина малознакомому человеку жалиться будет?
По рассказу Стрыкова выходило следующее: вдова Блудова была ушлой бабой, с мутным прошлым и выдающимися способностями по части соблазнения мужчин. Мужа покойного, человека робкого и пьющего, она окрутила чуть ли не за одну ночь, фактически отобрала у него все имущество, коим, признаться, умело распорядилась, держала в «чёрном теле» и отселила в этот дом под предлогом «лечения от меланхолии». Сама же с детьми жила на Пресне, в богатой усадьбе, купленной отцом супруга по случаю незадолго до их свадьбы.
Основным источником дохода Блудовых официально были лавки в Китай-городе, однако, настоящие деньги вдове шли от нескольких «веселых домов» и таких вот незаметных, якобы сдаваемых-снимаемых, домиков «для свиданий» в удаленных от Пресни районах.
О том, чем промышляет супруга, покойный догадывался, но пока она его не трогала (не мешала пить и играть), он с ней не спорил. Накануне трагичного пари с бароном хозяин дома крепко поругался с женой, и она его мало того, что избила, так и добила, сказав в пылу ссоры, что обманом женила его на себе, и что дети — не от него вовсе.
— Оно и правда, видал я этих отпрысков — ни единой черты Блудова! Вот чисто цыганы: чернявые, смуглые, глаза большие, сами рослые. А покойный ни статью, ни красотой не отличался, говорят, на опарыша походил. Сама же вдовица светловолосая, неприметная на первый взгляд, но зело речами горазда, так, сказывают, и вьется вокруг мужчин, глазками стреляет, слезками сердца размягчает. Ну, фигуристая, не отнять… — мечтательно протянул старик.
— Господин хороший, Вы меня за что агитируете? — рассмеялась Вилма. — К чему ведете?