Она умудрилась подремать чуток, так что на встречу с «мадамой» собиралась выйти спокойно, держаться максимально равнодушно и корректно, загнав злость за нападение и бессонную ночь куда подальше.
Увы, нам не дано предугадать, как слово наше отзовется, писал Тютчев. Точно! Вдова не вошла — влетела в дом и давай орать, выходи, мол, супостатиха, на сечу смертную! Ух, как я зла! Полетят сейчас клочки по закоулочкам!
Вилма услышала ругань гостьи, хмыкнула и, приведя себя в относительный порядок (лицо надо держать, как и паузу), спустилась вниз, и уже готовилась войти в залу, когда услышала весьма занимательный экспрессивный диалог.
— А тебе, коза малолетняя, и братцу твому я покажу, как хозяев оговаривать! Сгною на каторге, забью до смерти, слово мое крепкое, ты знаешь! Думаешь, эта баронесска тебя защитит? Мечтай! Она нонче уедет, а вы… — шипела от ярости вдова — тута останетесь… И уж я-то вам не спущу подлость вашу!
— Барыня, да что Вы говорите, побойтесь бога! Я ни словечка… — пищала мышонком, всхлипывая, Дуняша. — А братец-то и вовсе Вам по совести служит… Почто напраслину возводите?
— А откуда тогда эта курва про дела мои знает, а? Кроме тебя, некому ей насвистеть! Забыла, дрянь, что вот вы у меня где? Долги по гроб жизни отдавать будете! Готовься, завтра же в «Райский сад» пойдешь, хватит добротой моей пользоваться! И братца туда же отправлю, он последнее время строптивый стал, все про тебя да про деньги талдычит, больным прикидывается, надоел! Ну, ничего, пару раз его полковник Штанцев приголубит, станет как шелковый, в ногах валяться будет, сапоги целовать, коли не по нраву всё остальное…
Зуева сначала «не въехала», о чём речь, а поняв, что арендаторша шантажирует слуг каким-то долгом и взаимной привязанностью, да еще и пацана, брата Дуняши, по всей вероятности, использует не по прямому назначению (или, наоборот?), на мгновение застыла…
«Вот же извращенка климактеричная! Эх, не получится миром разойтись… Зато оттянусь!» — Вилме даже как-то зло-весело стало: обдало изнутри холодом, голова прояснилась, сомнения ушли, и она почувствовала, как овладевает ею эдакая бесшабашность и абсолютное бесстрашие, при котором не важны ни приличия, ни последствия, только сиюминутное действо — отпустить на волю сдерживаемый гнев, раздражение, злость!
В этот момент нереализованная, запрятанная глубоко, но тлеющая жажда мести за близких полыхнула в душе, обрела плоть и цель… И пусть не Блудова породила желание убивать, охватившее Вилму, расплачиваться здесь и сейчас будет она, эта лицемерная бессердечная стерва!
— Ой, гляньте-ка, люди добрые, каку кралю к нам с утра принесло! И одну, без охраны! Голубушка Гликерия Зосимовна, а Вы, смотрю, не только бесстыжая, но и бесстрашная! Послать бандитов в дом к одинокой дворянке с целью надругаться над ней, а потом явиться спозаранку, как ни в чем не бывало, так еще и шум поднять, несчастной жертвой прикидываясь — это сильно! Ошибся Господь, надо было Вам мужиком родиться, яйца у Вас стальные! — с порога выдала Зуева, обескуражив гостью на мгновение.
Но практика лицедейства у той была немалая — справилась с шоком вдовушка быстро: натянула на мордашку виновато-ласковое выражение, вся поникла от якобы несправедливых обвинений и засюсюкала, вытирая несуществующие слёзы платочком.
— Ой, да что Вы, госпожа баронесса? Да разве ж я посмела бы злодейство такое учинить? Это все вражий навет, всё недруги злословят! От зависти, не иначе! А я к Вам по делу нашему спешила, как договаривались… Не ожидала, что так-то Вы меня встретите… — и всхлипнула, да натурально так, что вошедшие в эту минуту в дом Стрыков и еще один мужичок неприметной наружности с портфелем посмотрели на Вилму с… укоризной?
«Ой, не могу! Талант просто!» — закатила мысленно глаза Зуева и глянула на Агафона, мол, представишь коллегу?
Тот понял посыл и степенно произнес:
— Доброго утра всем! Уважаемая Вилма Ивановна, этот господин — мой коллега, нотариус Евграф Поликарпыч Лобзиков, представитель госпожи Блудовой, прошу любить и жаловать!
Раскланялись, расселись, Дуняша метнулась за самоваром, накрыла на стол и удалилась под ненавидящим взглядом вдовы.
«И когда провернули всё? И Стрыков, действительно, жук, ни намека не дал, что дело-то, видимо, уже на мази было…» — думала попаданка, слушая переговоры по сделке и наблюдая за написанием документов.
Гликерия аккуратно пила чай, изредка бросала на баронессу задумчивые взгляды, вздыхала притворно-тяжко, но уст не размыкала. Зуева ждала…