— Мельчает лес в Григорьево, уходит зверь, а куда, неведомо. Даже зайцев косых только на зуб Мухтару и достает — отбрехивался Штурц и восполнял негостеприимство редкими винами, подарками, реже — проигрышами и, конечно, услугами доморощенного ветеринара Вилмы Ивановны.
Конечно, полноценным звериным доктором Зуева себя не считала — так, любитель с некоторыми навыками, но наблюдения, подаренные небесами способности плюс прошлые знания и опыт позволяли справляться с задачами по помощи братьям нашим меньшим.
Она приобрела набор хирургических инструментов, используемый местными эскулапами, периодически покупала во Владимире чистый спирт для дезинфекции — был там небольшой винокуренный заводик, принадлежащий одному из знакомых барону помещиков, щипала корпию, имела отдельную посуду для стерилизации игл и прочего.
Дополняла попаданка практику чтением выпускаемых в этой России (и Европе) журналов по зоотехнике, разных научных статей и довольно неплохих книг — мемуаров, записок охотников и любителей флоры и фауны: были тут натуралисты, даже без Дарвина и Хэрриота.
А известность «спасителя божьих тварей» она заработала не только слухами о своей ведьминской натуре, но и благодаря, как обычно, случаю, вернее, череде случаев.
Глава 31
Сменивший хозяев по своей доброй воле бугай Гаврюша стал первым парнем на деревне — огуливал телок только в путь, увеличивая поголовье и улучшая породу. Григорьевцы нарадоваться на быка не могли! Правда, не все, поскольку нрав у Гаврюши имелся — не каждая коровка могла привлечь его внимание, и особо не везло молодой телочке Любимке, принадлежащей семье той самой конопатой толстушки Дуньки, нечаянной товарке Вилмы на памятной толоке.
Любимка была ладной черной красавицей, но Гаврюша на неё «моргал», раз за разом предпочитая других соплеменниц. А время шло, яловую (нерожавшую) корову содержать — тот ещё расход. Можно бы и другому отдать, так обидно хозяевам-то было — у всех есть барские телята, а они как проклятые! Глава семьи так гневался, что готов был неделоху… того-сь…
Не желая, чтобы ее любимицу прирезали за ненадобностью, Дунька решилась — подловила Вилму на выходе из леса и… упала в ноги!
— Барыня, смилуйся! Помоги! Как хошь тебе отработаю, только помоги! — ныла, размазывая по лицу слезы и сопли и цепляясь за подол рубахи Вилмы, Дунька.
Уставшая попаданка аж опешила от такой экспрессии, а Мухтар, усевшись чуть поодаль, с явным интересом наблюдал на представлением.
— Дунька, ты чего? Вставай да скажи, чего надо-то? — рыкнула Вилма.
— Нет, барыня, пока не пообещаешь, не встануууу! — выла крестьянка, а Вилму стало накрывать раздражение. «Глянь-ка, дура-дурой, а шантажистка вполне себе успешная. Эдак она об меня все сопли вытрет, зараза»
— Говори, чего приперлась! Или я волка кликну. Да рубаху-то отпусти, уж и так всю замусолила!
Дунька подняла зареванное лицо и затараторила:
— Барыня, тятенька Любимку …прирезать грозится, если бугай Ваш ее не покроет! У всех в деревне-то, почитай, телята от него народились, только у нас… нетууу!
— И что мне с того? Самой твою тёлку тра… огулять?
— Нет, барыня, просто …скажи… ему… Все говорят, что тебя бык-то слушается, как и остальное зверье!
Вилма хмыкнула (Матрена ей намекала про такие слухи), посмотрела на девку… Жалко стало, дуру, да и корову — тоже.
— Ладно, попробую… Пошли, хватит уже ныть. Я с рассвета по лесу шарохаюсь, есть хочу. Завтра на лугу встретимся.
— Барыня, ты только скажи! Я… всё… — обрадованная Дунька выхватила у Вилмы из рук тяжелую корзину с первыми грибами и чуть не поскакала к усадьбе. А Вилма, свистнув волку, пошла за ней вразвалочку, размышляя, как будет «уговаривать» строптивца рогатого.
Старый Игнашка, деревенский бессменный пастух, усевшись в теньке одинокой березки, растущей на небольшом пригорке, дремал расслабленно и безмятежно. Очнулся сторож объединенного стада, когда мимо него, радостно мыча, проскакал, что твой жеребчик, господский бугай, держа путь к стоявшей на краю луга бароновой воспитаннице и смирно, словно собака какая, сидящем у её ног рослом волке Мухтаре (чудное имя!).
— Чегой-то она …приперлася? — заворчал Игнашка, поскольку всякое внимание господ — не к добру.
Бугай тем временем подставил лобастую башку под ласку барыни, потом наклонился и к виляющему хвостом волку. Троица переглядывалась и явно чувствовала себя прекрасно.
— Ишь ты, никак, разговаривают? — пастух аж подпрыгнул на месте.
Барынька отошла в сторонку, приставила ко лбу ладонь и всмотрелась в разбредшееся стадо. После чего, кивнув четвероногим парням, двинулась через луг (они безропотно шли за ней) к Любимке, в одиночестве щиплющей травку.