Ильхан, как всегда, был заботлив, но довольно бесцеремонен, что в нем и не нравилось Вилме: она сама была прямолинейна, но предпочитала не выступать первой, максимально уходила от конфликтов и вообще от общения.
Молодой конюх же, наоборот, везде и всюду лез без приглашения, имел, что сказать, и, главное, показательно претендовал на особое отношение к нему баронессы. «Где-то я промахнулась в играх в демократию» — с досадой подумала попаданка, в очередной раз мысленно морщась от «простоты» симпатичного стройного брюнета моложе себя лет на десять — маленьким беспортошным сорванцом она его помнила.
Ильхан не без оснований носил титул местного ловеласа, несмотря на инородство — татарин же! Обладал юноша животным магнетизмом: деревенские девки (да и молодухи) вздыхали, глядя на его стройное поджарое тело, смоляные волосы и персиковую кожу, млели от ласковых речей на грани пошлости и краснели поголовно, когда господский конюх бросал в их сторону горячие нескромные взгляды.
Ильяс и ругал его, и наподдавал — бесполезно! Парень был упрям как мул и дерзок как молодой щенок. Зуева подозревала, что положил он на неё глаз, как говорится. Чего в том желании было больше — чувств или расчёта — она не знала, но интуитивно предполагала второе, к сожалению…
Вот и сейчас Ильхан смотрел на новеньких с презрением и настороженностью. Еще бы: Евгений, отмытый, одетый в новенькую рубаху и узкие штаны, сапоги, держащийся прямо и уверенно, воспринимался григорьевским мачо как соперник. На Дуняшу, смущенную таким приёмом, Ильхан даже не глянул. Зуева почувствовала — могут быть проблемы…
— Здорово, юноша бледный! — нарочито насмешливо приветствовала она посланца. — Знакомься, это наши новые жильцы, брат и сестра Колычевы, прошу любить и жаловать. Болтай меньше и грузи вещи! Агафон Спиридонович, поезжайте в усадьбу, мы потихоньку пешком пройдемся. Ильхан, домчишь барина да за нами вернешься! И передай отцу, чтоб баню затопил, а Семен пускай пирогов поставит, соскучилась я по его стряпне! Давай, живо!
Парень фыркнул недовольно, но приказ выполнил, и коляска вскоре скрылась из виду. А троица приезжих и две счастливые размять лапы суки двинулась по дороге в сторону Григорьева. Погода, слава Богу, была сухая, чуть прохладная, до полной темноты — далеко, так что молодые люди в размеренном темпе сокращали расстояние до усадьбы, наслаждаясь видами осеннего леса на горизонте, пустеющих полей, слушая рассказ баронессы о будущем месте обитания и окружении, гадая, какой будет эта новая глава их жизни.
Вилма же, глубоко дыша провинциальным воздухом, постепенно расслаблялась, отпускала поселившуюся в душе во время пребывания в столице неясную тревогу и радовалась возвращению к привычному бытию.
«Может, мне не туда надо было поехать? Или просто так не повезло? Ай, да ладно, встряхнулась, дело доброе сделала… Не так уж и бесполезно, выходит, съездила. Устрою Колычевых, схожу на заимку, грузди должны быть. Скоро и капусту рубить… И начну-ка я заниматься снова! А то вон вдарила мадаме, так чуть руку не сломала! И верхом давно не ездила… — думала Вилма, шагая к дому. — Санный путь установится — в Богородск можно прокатиться… Не писала тоже давно … Короче, дорогая, кончай хандрить! Память и любовь со мной, никто не отнимет, а уныние — грех! Пока я жива, будут и они во мне жить. Карлыч, Мухтарушка, Фрол… Я вас люблю…».
С возвращением Вилмы жизнь в усадьбе потекла своим чередом. Новых слуг приняли радушно, без лишнего любопытства. Дуняша по собственной инициативе взяла на себя уборку во всем доме, хотя успевала и на кухне помочь, и за стирку хваталась, но больше тянуло её (для Зуевой это было …странно) в свинарник! Девчонка прям пищала восторженно, глядя на заморских хрюшек, что уж она в них такое углядела, гадали и брат, и остальные домочадцы, но гонять новоявленную свинарку не спешили, только просили не надрываться на ниве «трудового энтузазизма».
Евгений же подкупил пана Адама своей серьезностью, грамотностью и пониманием хозяйственных проблем, так что быстро стал его правой рукой, чему были рады и господа, и сестра.
Нашлось у бывшего «фаворита» Блудовой и еще одно достоинство — он прекрасно рисовал! Увидев его наброски пером, попаданка поняла разницу между своей «мазней» и настоящим художеством. Её неплохие зарисовки бледнели в сравнении с наполненными чувством и фотографической точностью картинами Евгения.