— Тяжело тебе одной придется — посочувствовала Вилма вдове.
— Такая уж бабья доля, барыня… — всхлипнула хозяйка, и Зуева не стала лезть ей в душу о причине потери мужа. Сама не говорит — чего рану бередить? Не настолько любопытно.
— Ты-то как сюды сподобилася, Ивановна? Нет, у нас есть девки-вои, есть, так-то по службе, по роду! А ты? Усадьба, небось, есть, коли баронесса-то? И на кого ж оставила? — не утерпела однажды Аксинья.
Вилма чуть мечтательно улыбнулась, вспоминая оставленное Григорьево:
— Есть, правда твоя! Управляющий справный у меня, да и мужики толковые… Что до посольства… Не по своей воле, милая, уж поверь… Но я не жалею! Зато сколько всего увидела и ещё увижу! Ты вот скажи лучше, вязать умеешь? Покажу одну штуку тебе, по вашей зиме в самый раз будет…
Перед отъездом из дома Зуева «сварганила» себе рейтузы шерстяные (Матрена с Дуняшей помогли, конечно), так в них и проехала всю дорогу, и благодарила Бога, что навел на такую своевременную мыслю, иначе точно поморозилась бы, несмотря на суконные брюки, из которых не вылезала.
Аксинья, на порты вязаные глянув, губы поджала, прищурилась осуждающе, а потом… взяла на пробу: прошлась в ударивший мороз до кумы, жившей в другом конце поселка, в этих самых «ритузах», после чего пришлось гостье заняться рукоделием и уроками работы с шерстью.
— Ох, барыня — матушка, вот спасибо, научила! Я теперь всем бабам к зиме енту полезную одёжу, хоть и срамную малость, втюхаю! И заработаю на том, ты ж не будешь против, коли показала? — радовалась возможному будущему доходу хозяйка дома и потратилась на половину барашка для волчиц в знак признательности Вилме. Оказалось, что живущие в Ямцком стане многочисленные татары-мусульмане пост Великий не держали (еще бы), и купить свежего мяса даже в марте-апреле было просто, лишь бы деньги имелись.
А весна, тем временем, сосредоточилась и… пошла шагать по степи семимильными шагами: за несколько (буквально) дней снег как корова языком слизала, ветер выдул немногочисленные лужи, яркое до слепоты солнце пробудило спавшую мощь земли, и бескрайняя степь под пронзительно-голубым небом зазеленела молодой травой, зазвенела птичьим пением, украсилась разноцветьем тюльпанов и запахла… радостью жизни, когда и дышится легко, и горизонт манит неизвестностью, и мечты всякие голову кружат, и сердце замирает от красоты природы и ожидания… чего-то необыкновенного…
Короче, засвербело — ехать дальше надо! Хватит рассиживаться!
Глава 39
Время, проведённое в городке казаков, для посольских не было праздным благодаря активности и любопытству главы ученой братии господина Иоганна фон Майера, ботаника и зоолога по специальности, но фольклориста по призванию.
Этот неугомонный обрусевший немец заставил своих коллег дотошно записывать быт, нравы, ремесла и предания местных для науки, а также пытаясь понять, стоит ли относить казаков чисто к военному сословию или определять их как некую межнациональную общность, учитывая языковые и генетические особенности (ну не похожи были пограничники ни на одну имперскую народность, эдакие «вещь в себе»).
Молодые интерны (аспиранты, вернее) по его заданию ходили из дома в дом и тщательно зарисовывали убранство куреней, портреты казаков, опрашивали о житие-бытие, осматривали скотину (лошадей, прежде всего), фиксируя её внешние характеристики, выспрашивали о протекании и смене сезонов, растительности и рельефе степи, зверях, перелетных птицах и прочих вещах.
Станичники посмеивались, интервьюеры злились (занимаются ерундой), а господин фон Майер восхищался упорством и предприимчивостью местных и обещал увековечить их истории в веках.
Интерес профессора, поддержанного Меньшиковым, касался и сведений, получаемых от служивых о соседях-степняках, встреча с которыми делегации только предстояла, благо, казаки не понаслышке знали про кочевников куда больше, нежели столичные гости, в частности, могли сносно объясняться на наречиях народов степи.