Еще и эти… аборигены! На неё смотрели и шептались вслед, может, и не зло — ей то неведомо, но явный интерес, любопытство, что лезли изо всех уголков и читались на всех встречных лицах… Выматывало это, напрягало и бесило. Вилме хотелось отреагировать, резко ответить, может, объясниться… Но как, если ни бельмеса не ихнему? Да и надо ли? Такой своей чуждости миру она ни разу за последние годы не испытывала… И винить-то кого? Сама же согласилась, так хлебай полной ложкой!
До кучи, с горечью она констатировала и изменения в поведении своих спутников: посольские были заняты государственными делами и совершенно не обращали внимания на ее состояние, ограничиваясь банальностями типа: «Как Вы себя чувствуете? Не скучаете ли без нас? Уж простите, голубушка, дела, знаете ли… Вы бы базар посетили, говорят, много чего там бухарцы привезли… Слышал, и рыбкой торгуют наши-то…». На что она отвечала неизменно: «Все в порядке, все прекрасно, наслаждаюсь отдыхом и пейзажами». Рыбки, кстати, купила, даже пожарила — дозволила хозяйка «приюта», хоть и следила коршуном за гостьей, нервируя и что-то под руку шипя недовольно.
А из Тэмушина вообще лавой поперло самодовольство и горделивость, разве что в грудь себя, подобно Кинг-Конгу, не бил: улыбка до ушей, глаза блестят, нос задрал… Победитель, мать его за ногу! Признали его на курултае хунтайджи единогласно, договор о союзе с империей согласовали, шаманы подтвердят — можно, так сказать, пирком да за свадебку.
Это Григорий вскользь сообщил попаданке, а граф поддакнул, мол, все «на мази» — он тоже был доволен результатом, пусть и промежуточным, поскольку намеревался двинуться после праздника в родовые земли нового правителя, к озеру Балхаш… О планах Вилмы Меньшиков не спрашивал, чем усилил ее стремление «завязать» с этой «заграничной кампанией».
До кучи Вилма стала плохо спать, чего с ней не случалось все последние месяцы, проведенные вне дома.
По местным правилам, женщине отводилась правая от входа часть юрты, на ночь отделяемая занавеской, где Зуева располагалась на довольно удобных матах из войлока вместе со своими девочками. Такое «безобразие» вызывало молчаливое, но откровенное негодование Сайны, но и её сын, и посольские мужчины отнеслись к присутствию волчиц в юрте вполне лояльно, за что баронесса была им чрезвычайно благодарна.
Когда все замолкало в лагере, не считая присущей степи ночной музыки типа стрекота сверчков, редких криков птиц, легкого шелеста ветра или внезапного ржания многочисленных лошадей, приводимых к лагерю с окрестных дневных выпасов, а в юрте слышались разного тембра сонное дыхание и прочие звуки, издаваемые соседями по «общежитию», Вилма начинала крутиться, не находя устраивающего её положения тела, либо пялилась в потолок, никак не засыпая и не давая тем самым спать волчицам: те ворчали, подползали ближе, тыкались в неё… Вилме становилось стыдно, и она старалась не шевелиться, заставляя себя пересчитывать овец, повторять молитвы, чтобы забыться под утро…
И это в лучшем случае, потому что в худшем она проваливалась в сон, но он был таким… неспокойным. Нет, ей не снились кошмары. Её изводили непонятные видения явно мужских фигур, кружащих рядом, незнакомых лиц с темными провалами глаз, неотступно следящих за ней, или, наоборот, горящих желтым светом, которые она, почему-то, воспринимала как волчьи, и волновалась от этого… В той путанной хмари ей не было страшно, только тягостно, смятенно, она как бы находилась в сомнениях, ослабляющей растерянности, что тяготило и беспокоило душу.
А еще в видениях она четко слышала далекий тоскливый звериный вой и пронзительный птичий клёкот, перебиваемый глухими ритмичными звуками барабана, нагнетающими напряжение и вызывающие желание бежать куда-то или от кого-то… Вилма тогда подскакивала, вся в тревоге, и потом долго не могла усмирить бешеный стук сердца и прерывистое, словно после стометровки, дыхание.
«Ни днем, ни ночью нет покоя, что ж такое-то? Вот будто случиться что-то должно… особенное… Или я просто устала, хочу домой, вот и маюсь? Подсознание — оно такое, хитромудрое… Скорей бы уже прошел этот праздник! Надо держаться, надо… Может, за всеми развлечениями время быстрее пройдет? Будем надеяться! Иначе сорвусь…» — не выспавшись в очередной раз и оттого желая то ли цветов, то ли убить кого-нибудь, подумала Вилма в утро начала обещанного торжества.